Глава 3 Ярость

Дверь со скрипом отворилась, и манящий аромат только испеченных блинов неторопливо пробрался в едва освещенную комнату.

Так редко появляющийся здесь, этот запах привел мое еще не пробудившееся сознание в настоящий восторг. Сначала мне причудилось, что окончательно сойдя с ума от непрекращающейся голодовки, я начала чувствовать запахи еды даже во сне, но приоткрыв глаза, поняла — аромат вполне реальный. Поверить в это было очень сложно, казалось, что сознание еще не пришло в себя, и строит сладкую сказку, историю, которая вероятно не сбудется. Действительно, ну какие блины могут быть в этом доме на завтрак? Когда мы вообще в последний раз ели что-то настолько вкусное? Я снова прикрыла глаза и напрягла свою фантазию настолько, насколько это было возможным, единственная всплывшая в голове еда — каша из дешевой, невкусной крупы, сваренная на обычной воде. Просто безвкусная клейкая масса, лишенная даже прелести сахара или соли. Но должно же быть что-то еще? Решив оставить эту бессмысленную затею, я вновь вдохнула приятный аромат. Не поверив на этот раз своему носу больше, чем сознанию, и в спешке натянув носки наизнанку, я спрыгнула с кровати, да как спрыгнула — запуталась в клочке одеяла, свисающего с края, и со всей силы ударилась мизинцем об этот же край — прекрасное начало утра. После жалкого заглушенного взывания от боли, больше похожего на скулеж щенка и смешного подпрыгивания у кровати, была предпринята попытка унять неприятные последствия удара. Когда палец перестал, буквально пылать от боли, я продолжила начатое. Я, стараясь не шуметь, прокралась на кухню, откуда исходил этот приятный, так редко появляющийся здесь, запах. В коридоре стояла кромешная тишина, нарушаемая лишь непонятной возней, доносившейся с кухни. На цыпочках дойдя до дверного проема, лишенного, как не странно, самой двери, я встала у него, аккуратненько облокотившись телом о темную коричневую деревянную рамку, окантовывающую зияющую прямоугольную дыру. У плиты, что-то по привычке напевая и перемещая, стояла мама. Она перекладывала, готовые блины в тарелку, и, видимо собиралась поставить ее на маленький неприглядный деревянный столик, стоящий в центре этой такой же крошечной, как он, комнаты, но, увидев меня, остановилась, бросив удивленный взгляд.

— Ты чего это, в такую рань поднялась, случилось чего? — ее глаза вновь стали, по обыкновению, расслабленными, даже слегка уставшими. Она откинула голову набок, и посмотрела так, как умеют смотреть только мамы: заинтересованно, с небольшим укором и в то же время бесконечной добротой и лаской.

— Просто почуяла этот прекрасный аромат, и решила сразу проверить, не приснилось ли, у нас сегодня какой-то праздник? — я, переступила с ноги на ногу и, хитро прищурившись, улыбнулась, смотря прямо на тарелку с заветными блинами. — Да так, нашла небольшую заначку твоего отца, и решила сходить в магазин, пока он где-то шатается — она произнесла это с грустью и некоторой долей иронии. Но мне было не до смеха, обычно нахождение его заначек ничем хорошим не кончалось, но не голодать же целую неделю, в самом деле. Я медленно кивнула, дав понять, что услышала эту не очень то и приятную информацию, и направилась к тарелке, которую мама все еще держала в руках. Она улыбнулась, поставила тарелку на стол и, указав рукой в сторону ванны, кивнула, напоминая об утренних процедурах, предшествующих завтраку. А я, наигранно стукнув себя по лбу, улыбнулась в ответ, и направилась в ванну. Было обидно, что меня прогнали с кухни, тем более, когда мама приготовила, наверное, ну очень вкусные блины. Когда я уже стояла в дверном проеме, грустная и погруженная в свои мысли, она позвала меня и бросила что-то вроде: «Когда закончишь, разбуди, пожалуйста, сестру». Я снова кивнула и уже не останавливаясь, направилась в ванну. Проходя мимо своей комнаты, обернулась к дверному проему: Света крепко спала в кровати, свернувшись калачиком, ее смешные бараньи кудряшки, по цвету постоянно напоминающие мне мандарин, хаотично распластались на кровати. «И снова одеяло на полу, маленькая неряха». Но радостное настроение было не долгим, обычно так всегда и происходило в этом доме. Сначала что-то прекрасное, заставляющее улыбаться и радоваться, а после сразу же светлые чувства сменялись тоской и грустью, будто в доме находилась машинка, высасывающая все прекрасное, и наполняющая тебя до краев неприятными и злыми чувствами. Я запомнила это правило дома, еще с детства, и сейчас снова чувствовала это ужасное ощущение . Зеркало в ванной, уже начало покрываться паром от горячей воды. Я выключила её и посмотрела в помутненное зеркало: лицо перекосилось в угрюмое выражение, с полуулыбкой, хоть как-то улучшающей положение. Больше находиться в ванной нельзя, и так потрачено слишком много времени, а ведь его катастрофически мало. Лишь только папа вернется домой, он устроит скандал с мамой из-за найденной заначки. Крики, удары, просьбы о помощи — все так до ужаса привычное для меня. Глупый алкоголик, он только и умеет прятать мамины деньги по разным углам, используя их для того, чтобы как следует напиться. И ему абсолютно все равно, что мы уже целую неделю не питались нормально. Меня каждый раз передергивало, когда он возвращался домой, я просто ненавидела его, и единственным моим желанием было, чтобы он поскорее умер и оставил нас в покое. Но он был на удивление живучим, несмотря на то количество алкоголя, которое он каждый день вливал в себя, чудеса, честно…

Наша комната осветилась приглушенными лучами солнца, едва выглядывающими из-за серых тучек, скопившихся на небе. Я подошла к кровати сестры и снова взглянула на нее: она лежала уже не калачиком, а доверившимся хозяину котом, открывшим свое мягкое маленькое пузико. Ее смешной немного скругленный животик, выпирал из-под задравшейся розовой майки, ручки были подняты наверх и сжимали края подушки, единственное, что осталось неизменным — одеяло, так безобразно распластавшееся на полу. Разбудить Свету оказалось не так то и сложно, мне показалось, что эта мелкая зараза лишь притворялась все это время спящей. Я только дотронулась до ее плеча, а она тут же открыла глаза, хитрый жук. Пока она пыталась своими маленькими неуклюжими ручками заправить кровать, я смотрела в окно: оказалось, все это время шел дождь, до этого он был небольшой и я, видимо, просто не обращала на него внимание. Сейчас же погода на улице бушевала: огромные темные тучи, полностью закрыли солнце, с неистовыми силами дул ветер, практически вырывая с корнями тоненькие деревья, которые, казалось, лишь чудом еще находились в земле. Вдруг в моей голове на секунду пронеслась мысль, которая привела меня в ужас: «Если отец все это время шатался со своими друзьями-алкоголиками на улице рядом с домом, то место, в которое он сейчас направляется?..» И лишь я, как какой-то супер детектив, подумала об этом, дверь входной ручки устрашающе заскрипела. Я затаив дыхание, стала ждать, когда он, наконец, сможет в правильную сторону повернуть ручку и зайти: «Он сильно пьян? Он в хорошем настроении, или нет?» — эти вопросы крутились в голове. Но, кажется, пьян он был не так уж и сильно, всего минуты две открывал дверь, обычно, когда он напивался, дверь мог открывать минут десять. Я немного выглянула из дверного проема комнаты, а он, пошатываясь, ввалился в дом, и, судя по выражению лица, с которым он это сделал, ждать чего-то хорошего точно не стоило. Едва он «зашел», прекрасный аромат блинов, до сих пор витавший в воздухе, сменился до боли тошнотворной вонью алкоголя. Еще от входа от него несло этим ароматом.

Атмосфера сразу стала напряженная, а когда он, шатаясь, дошел до середины коридора, и стал, орать, как больной, стало понятно — лучше уже не будет. — Мария, где тебя носит, черт побери! — он смотрел сквозь стену, шатался и выглядел разъяренным. Он спотыкался на каждом шагу, но не прекращал своего дикого вопля, все, повторяя одну и ту же фразу. Как будто она заела в его опьяненных мозгах. Не знаю, что было в его голове, но когда он подошел к маленькой тумбочке в коридоре, и со всей силы швырнул огромное зеркало, так неподходящее этой мизерной тумбочке, так, что оно вдребезги разлетелось в разные стороны, я поняла — настроен он был серьезно. Света стояла рядом со мной, и сильно сжимала своей ручкой мою штанину, она испуганно смотрела в сторону двери, дрожала, и казалось, вот-вот заплачет. Я с усилием подняла ее на руки, и понесла к шкафу. Сестра не сопротивлялась. Она сидела молча и неподвижно, будто взрослая, понимая — так будет лучше. Я аккуратно опустила ее на деревянное покрытие, села рядом и прикрыла дверь, так чтобы оставалась лишь маленькая щелка, позволявшая наблюдать за происходящим. В шкафу было душно, старые свитера и кофты, кучками лежали здесь, беспощадно съедая и так мизерное пространство. Воздуха не доставало, маленькая щелка практически не решала эту проблему. Я смотрела в сторону двери и, затаив дыхание, слушала. Слушала его шаги, крики, звуки разрушений, гадая, что же будет в следующую секунду. Предчувствие меня мучило ну уж очень нехорошее, еще с того момента, как я наблюдала за негодованием погоды за окном, и думала о жизни, смотря в запотевшее зеркало. По звукам он был рядом с ванной, даже не рядом, в ней, круша все, к чему прикасался. Я очень сильно боялась за Свету, но еще сильнее я боялась за маму — успела ли она спрятаться, или так и осталась на кухне, с тарелкой этих несчастных блинов? Но, судя по продолжению его неистовых воплей, полных ярости и отчаяния, мама все же успела спрятаться. И будто поняв, что ее он уже так просто не найдет он решил приняться за нас.

— Светик, Женя, где же вы, глупышки, что же вы прячетесь и не выходите встречать, папа пришел — он прокричал это слишком фальшиво. Но эта напускная любовь и «искренность» была недолгой, не услышав ответа, не увидев никакой реакции, он мгновенно изменился, как же ожидаемо. Со стороны кухни послышался грохот — видимо тарелки. Я тут же представила, как блины, над которыми так старалась, напевая, мама, безжалостно оказались на полу, как с них стекало масло, как оно медленно стекало на пол. А после послышались и его гневные крики, направленные уже в нашу сторону.

— Света, Женя, где же вы прячетесь маленькие твари, только найду и вам конец — его голос прозвучал еще страшнее, чем когда он, тем неистовым криком звал маму. Ну где же твоя любовь, папочка? Быстро же спала маска. В горле встал комок, хотелось закричать, хотелось сказать ему какой же он нехороший человек, но я не могла. Не потому что трусила, нет, потому что рядом была Света, а я как, никак за нее ответственность все еще несу. После его обращения вновь последовали звуки бьющихся тарелок, видимо он решил разбить всю посуду, что была в доме, как же это в его духе. Я была больше, чем уверена, что сейчас соседи находятся дома, и слышат весь этот ужас. Они всегда находятся дома в такие моменты, но никогда ничего не предпринимают, им, что совсем плевать на то, что он так ужасно относится к нам? И я тут же мгновенно поправила свои, вылезшие вскользь рассуждения — относится к маме.

Несмотря на весь гнев, исходящий из него в таком состоянии, на нас он руку никогда не поднимал. Не знаю, с чем это было связано, но очень часто мне хотелось, чтобы вместо мамы он что есть мочи избил меня, чтобы бил только меня и не трогал ее. Чтобы я не видела ее испуганное и жалкое лицо, слезы, которые она всегда скрывала от него. Чтобы не слышала больше ее крики, и мольбы о прощении. Но судьба видимо всегда беспощадно распоряжалась иначе. Он вышел из кухни, что я поняла по ужасному грохоту, похоже, стульев, и направился в сторону нашей комнаты. И тут от этого осознания мне вдруг стало очень страшно: сердце бешено заколотилось внутри, будто хотело выскочить наружу, в глазах немного потемнело, а тело задрожало, словно по нему забегала куча маленьких бешеных жуков. Какое же мерзкое ощущение. Но еще страшнее мне стало, когда он, шатаясь, все же доковылял до нашей комнаты. Выходить, или хотя бы подавать признаки того, что мы здесь, сейчас точно нельзя — отец в полном неадеквате, и на что он способен в таком состоянии одному богу известно. Я с ощущением животного, нечеловеческого страха смотрела на него через щелку, как же омерзителен он был: неживой взгляд в пустоту, мерзкая нечеловеческая улыбка, опухшее красное лицо и ужасный смрадный запах алкоголя, который перебил уже все нормальные ароматы в этом доме. Но сделать то, что он собирался, ему не дала мама, как какой-то герой из сказок, появившийся из неоткуда за его спиной.

— Не смей трогать детей, я не прощу тебе этого, гребенная мразь! — как же она прокричала это, наверное, даже страшнее, чем все это время неистово и бестолково орал отец. Сначала пошатываясь, он стоял, не понимая, откуда исходит звук. Но состояние это было недолгим, он резко развернулся, лишь чудом не упав, и начал свое «правосудие».

— Где тебя носило, дрянь? — послышался глухой шлепок. Он снова ударил ее по щеке. Она пошатнулась, но осталась стоять. Смотрела на него гордо и упрямо, как всегда, она никогда не отворачивала от него головы, не опускала глаз, смотрела прямо в его уродливое, искривленное гневом лицо.

— Что ты устроил здесь, старый дурак? — она итак надорванным голосом, со всей силой прокричала это. Ее крик звучал устрашающе и больно, он пронимал до глубины души, оставляя на теле мурашки, но видимо не на его теле, он снова замахнулся, чтобы ударить, но не успел. Звонкая горячая пощечина заслуженно была отправлена в его сторону. Он пошатнулся, закричал, как резанный в бреду больного сознания. Крик был неразборчивым, оглушительно громким, единственная понятная фраза звучала как: «Гребанные твари, я вас всех просто поубиваю», а потом снова шел бред умалишенного человека, сбежавшего из психушки с серьезным диагнозом.

— Старый маразматик, что ты себе позволяешь?! — ее крик стал значительно громче, казалось, если она прокричит еще хоть что-то, голос вместе с силами положенными на этот звук сразу же покинут ее. Но, несмотря на все сопротивление, с маминой стороны отец даже не задумывался об окончании концерта. И если бы не произошедшее дальше, все в тот день могло бы сложиться совершенно по-другому. Придя в себя после унизительного удара, он развернулся и со всей своей богатырской силой впечатал маму в стенку этой несчастной комнатушки. Она издала жалостный вздох, а после безжизненно распласталась на полу. Из моей груди вырвался истошный крик. Сжавшаяся в маленький комок Света, все это время ужасно трясущаяся, жалобно заплакала. Она не поднимала лица, от поджатых коленок, тряслась, и всхлипывала. Я, отвлеклась на ее плач, а, обернувшись обратно к щелке, не увидела отца. Меня накрыла паника, сердце учащенно забилось, я внимательно осматривала несчастный клочок, что был в нашем распоряжении, двигать дверь было категорически нельзя, мы итак себя выдали. Оставалось лишь надеяться, что отец из-за своего пьяного бреда просто не сможет добраться до шкафа, обессилив, упадет где-нибудь в уголочке и заснет.

Вдруг дверь резко распахнулась, и я увидела его лицо, оно было прямо перед моими глазами, искаженное и опухшее, оно лишь издалека напоминало человеческий лик, я закричала, и моментально вжалась назад в стенку. Идти было некуда — мы были в ловушке. А он, победно улыбался кривой нечеловеческой улыбкой, щурил глаза и рассматривал нас, как интересные побрякушки в игрушечной лавке. Сначала он смотрел на меня, а после бросил взгляд на плачущую Свету. Внутри все скрутилось. Он потянулся к сестре. Я рванулась, закрыла ее собой, придавив к стене так сильно, что Света вскрикнула от боли и неожиданности, на секунду прервав свои рыдания. Я яростно взглянула отцу в лицо. Он с силой впился в мою руку и, буквально, вышвырнул из шкафа, как какую-то жалкую мошку, едва он снова потянулся к Свете, я снова закрыла ее собой, на этот раз, впившись, что есть мочи, в деревянные дверцы шкафа. Отец негодовал, он был в полном бешенстве.

— Маленькая дрянь, что ты себе позволяешь! — ухватившись за мои руки, он стал тянуть их на себя, буквально, выкручивая. Но я не собиралась так просто сдаваться. Пальцы скользили по деревянному покрытию, от трения и моего усиленного сжимания они ужасно болели и были огненно-красными.

— Отец, не трогай Свету, бей меня, но не смей трогать ее! Он разъяренно смотрел на меня и кричал, снова что-то невнятное, но не перестающее от того быть менее пугающим. Смрадный запах, отравивший всю квартиру, вылетал из его рта и останавливался у моего носа. Я хотела перестать дышать и видеть, чувствовать боль и слышать. Пусть он хоть руки мне вырвет, Свету я в обиду не дам!

— Я же от тебя сейчас мокрого места не оставлю, дрянная девчонка, уйди! — его лицо превратилось в разъяренное красное месиво, на котором уж не различалось ничего: нос, глаза, рот — все превратилось в единое непонятное выражение. Света, все еще свернутая в трясущийся комок, заплакала за моей спиной еще громче и испуганнее, ее голос дрожал, так же как и все тело. Видимо это окончательно вывело отца из себя. Я стояла, дрожа, как осиновый лист. Не двигалась.

Он смотрел на меня. Не двигался. Его рука с бешеной силой взметнулась над моим лицом. И вдруг — оглушающий удар. Это была она: бледная, словно призрак, с красной, слегка опухшей щекой, кровью, застывшей на лбу и с яростным, бешенным, готовым, если нужно просто разорвать на части, выражением лица. Отец успел лишь глухо выдохнуть, перед тем как прозрачные осколки впились в его голову, мгновенно окрасившись в мерзкий алый цвет.

Когда она успела взять вазу? Его глаза дернулись, и поднялись вверх, на лице застыло то страшное гневное выражение, с которым он творил свой суд. Он, корчась, шатнулся и со всей высоты своего роста упал на пол, прямо на затылок, еще сильнее впив в себя осколки.

— Женя, быстро хватай Свету и за мной, пока он не пришел в себя. Мама повернулась спиной и направилась в коридор, быстрыми неразмеренными шагами, я с усилием подняла сестру, уместила ее на своих плечах со словами: «Теперь все будет хорошо, Светик, все точно будет хорошо», и побежала за мамой. Я больше не хотела оставлять ее. Перед выходом она наклонилась к той маленькой тумбочке, с которой так беспощадно было скинуто зеркало, достала белый конверт, который навсегда отпечатался в моей памяти, и быстрым шагом направилась на улицу. К моему удивлению дождя уже не было, практически ни одного следа от него не осталось, единственное, что напоминало о недавнем бушевании стихии — не просохшие лужи, размывающие землю лужаек, и превращающие ее в грязную болотную кашицу. Мама шла быстрым шагом, и мне было сложно ее догнать.

Она шла, молча, вид у нее был изнеможенный и слегка растерянный, будто внутри нее шла борьба: идти к месту назначения, или развернуться и пойти обратно в объятия тирана с извинениями. Но к нашему счастью борьба вроде окончилась первым вариантом. Я решила не тревожить ее, и оставить наедине с мыслями, все-таки сегодня похоже и ее терпению пришел конец. Она терпела очень долго, терпела побои, оскорбления, ссоры, ругань — терпела все, от чего любой бы уже убежал куда подальше. Но у нее видимо были свои причины оставаться, мы никогда не разговаривали на эту тему. Она не заводила разговор первой, а я не спрашивала. Где-то в глубине души, я думала, что она терпит все это, только из-за надежды, живущей внутри. Этот маленький огонек горел, и грел ее сердце, давая ложные иллюзии на возвращение былого. Но как раньше уже никогда не будет, папа другой, и прежним он больше не станет, слишком многое произошло, и поздно уже пытаться что-то изменить. Я шла и думала об этом, о надежде, о том, чтобы я делала, если бы оказалась когда-нибудь на месте мамы. Ведь она полюбила не алкоголика и тирана, просто так сложились карты, она не смогла ему вовремя помочь, а он не смог вовремя остановится, но разве из-за этого должны страдать Света, я? Вопрос так и остался открытым, ибо из-за своих рассуждений, я снова не заметила, как мимолетно пролетело время. Мы уже дошли.