Глава 9 Первая любовь

Женя аккуратно достала из сумки ноутбук. Кожаная обложка была теплой от прикосновений — и ее, и его. Это был его подарок. «Пиши, — говорил он, — ты должна писать. В этом твоя сила». Максим… Интересно, как он сейчас. Чувствует ли что-нибудь?

Она сжала в ладони маленький золотой медальон на шее — их общий талисман, Он был холодным.

Женя молчала, и её молчание было красноречивее любых слов. Вина была её крестом, самым верным и тяжёлым спутником.

Женя кивнула, с трудом сглотнув ком в горле.

Женя с замиранием сердца набрала номер больницы. В трубке послышались монотонные гудки, отбивающие секунды ожидания. Наконец — щелчок и знакомый, невозмутимый голос дежурной сестры.

Слово «к сожалению» прозвучало как тонкий нож. Оно напоминало, что «стабильно» — это не «хорошо», а лишь пауза между жизнью и смертью.

Она сбросила вызов и опустила телефон на колени. Рука дрожала. «С ним всё в порядке», — попыталась убедить себя Женя, делая глубокий, прерывистый вдох. Да, он не умирал. Его сердце билось. Этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Этого было достаточно, чтобы жить дальше и писать эту книгу — возможно, самую важную в своей жизни, которую он так и не успел прочитать.

И Женя принялась печатать, снова окунаясь в прошлое с головой.

«Первая любовь»

В школе все звали его просто Митькой. Но называть двухметрового широкоплечего атлета

«Митькой» я не рисковала. За что он так грубо обратился ко мне? Всё просто: меня пересадили на его место без предупреждения самого болеющего спортсмена. А выйдя с больничного, Дима обнаружил нелицеприятную перестановку и, как обычно, решил отыграться на ком-то более слабом.

Его высокая фигура устрашающе нависала над моим маленьким скукожившимся тельцем. А надменный взгляд, осматривающий меня, говорил сам за себя: «Мне здесь можно всё, и наказания не последует». Я готова была уже к худшему — что Дима может и ударить за своё место, сомнений не было. Я лишь подняла голову и взглянула в его хитрые надменные глаза, чем, видимо, ещё сильнее разозлила.

Я медленно открыла сначала левый глаз, поводила им в разные стороны, а после и правый, окончательно успокоившись — опасность миновала. Передо мной стоял неизвестный и такой же высокий, как Дима, парень. Он был не таким коренастым и спортивным, но состояние, в котором он находился, точно можно было назвать «в форме».

Пока незнакомец о чём-то очень тихо говорил с Митькой, я аккуратно его разглядывала, всё ещё не веря в свою свободу. У него были приятные каштановые волосы, слегка волнистые и почти доходившие до плеч. Чёткие линии лица, ярко выраженный овал, узкое, можно сказать, практически модельное лицо. У него был аккуратный нос с небольшой горбинкой, придававшей его профилю особую изюминку какого-то аристократа прошлых веков. Глаза его хорошо рассмотреть мне не удалось — они были устремлены прямиком в сторону атлетичного Димы. Но то, что я приметила сразу: глубокий прямой взгляд, так и проникающий прямо в душу. И по тому, как Дима стушевался от устремлённого на него взгляда, сразу стало понятно — незнакомец тут авторитет.

Казалось бы, как такой широкоплечий гигант, как Дима, может стушеваться от какого-то взгляда, брошенного человеком в два раза уже его самого? Но, видимо, может.

Закончив разговор и обернувшись ко мне, незнакомец посмотрел на меня именно в тот момент, когда я, уже не придерживаясь никакой аккуратности, в наглую рассматривала родинку на его щеке. Улыбку он скрывать не стал и, неожиданно подойдя ко мне, оставив несчастного Диму в одиночестве, бросил что-то вроде: «Если он к тебе ещё раз подойдёт — обращайся», — и скрылся в коридоре.

Я снова взглянула на Диму, но от прежних его нахохленности и расфуфыренности не осталось и следа.

Он выглядел жалко: опущенные глаза, сжавшееся тело. Постоял так секунд десять, резко встал и ушел.

Головой я понимала, что скоро звонок, но идти в класс совсем не хотелось — в голове всплывал образ героя, освободившего меня, и думать о чём-то другом казалось невозможным. «Даже имя своё не назвал», — с такими мыслями я и вошла в кабинет прямо под изрядно надоевший звук звонка.

Все уроки в голове то и дело всплывал то его образ, то профиль, то прямой взгляд, пробирающий до мурашек, то родинка, которую я, как следует, так и не успела рассмотреть. Как же хорошо, что в тот день ни на одном из уроков меня не спросили, лишь учительница математики бросила колкое замечание: «Камышина опять в себя погрузилась, не будем мешать».

Вернулась домой я впервые в непривычном для меня состоянии. Я была счастливой и жизнерадостно улыбалась. Как бы жалко и смешно это ни звучало, такой я приходила, действительно, впервые…

Обычно я возвращалась домой полуживая — падала на кровать и смотрела в потолок, прокручивая в голове все их насмешки и придумывая, как бы я могла ответить, если бы не была такой трусихой. Мечты о мести я оставляла на ночь, как последний кусочек сладкого.

Но сегодня день был необыкновенным, я чувствовала это всей своей натурой ещё со школы. Вместо того чтобы мысленно проклинать всех своих обидчиков и придумывать коварные, порой неосуществимые планы мести. Я думала о нём. Только о нём. И так я лежала, по обыкновению смотря в потолок, и думала о таинственном незнакомце, улыбнувшемся мне.

Я уже представляла нашу свадьбу, двоих детей — мальчика, похожего на него, девочку, похожую на меня. Не заметила я и бабушку, стоящую в проходе и облокотившуюся на стенку. Бабушку, смотрящую на меня хитрым сощуренным взглядом.

Во-первых, я хранила в тайне все оскорбления и издевательства, и о моих обидчиках бабушка не знала ни слова, я молчала как партизан. Во-вторых, мне не очень хотелось, чтобы уже на следующий день бабушка заинтересованно рассказывала мою тайну своей подружке Зинке. И да, бабушка была не из тех людей, что при любом удобном случае сразу чешут языком со всеми родственниками, раскрывая все карты и секреты. Попроси я её не говорить, она бы молчала, но раскрывать свою маленькую и такую приятную тайну казалось неправильным.

Но бабушку это не остановило. Впервые видя меня в таком радостном и мечтательном состоянии, она хотела узнать всё. И я полностью понимаю её, но, будь она даже самым близким и дорогим мне человеком, иногда лучше сразу остановиться и не продолжать разговор. Я надеялась, что бабушка по моему короткому и незаинтересованному ответу поймёт, что нужно остановиться, но этого не произошло. Наоборот, своим ответом я будто оживила весь её интерес и любопытство, прячущиеся внутри и ждущие с надеждой и упоением своего звёздного часа.

Я, наверное, никогда не прощу себя за всё, произошедшее дальше. Это сейчас я понимаю, насколько жестоко, неправильно и ужасно поступила, но тогда это казалось правильным и единственным выходом из ситуации.

. Но фраза, пусть даже брошенная случайно, обратно уже не вернётся. Огонёк, ещё секунду назад ярко сиявший в бабушкиных глазах, тут же потух. Моя грубость очень задела её. Ещё бы — она ко мне со всей добротой, интересом, искренностью, а я своей фразой её как отрезала от себя. Глаза её, уже потухшие, заметались из стороны в сторону, и она растерянно посмотрела на меня, не понимая, что же она сделала не так. И так жалобно и растерянно она посмотрела, что на душе тут же стало так скверно и гадко, словно я ей не слово сказала, а ударила как-то.

И ведь внутри я очень хотела извиниться, обнять её, сказать, что просто не в настроении, но на деле начала делать только хуже. Подливать масла в едва начинающий появляться огонь.

Бабушка вновь рассеянно посмотрела на меня, и при всей её миролюбивой и доброй натуре нотки моей злости начали передаваться и ей. Она немного сдвинула брови и уже недобро сощурила глаза. Она начала злиться, и я чувствовала это.

Эта любимая бабушкина фраза «по-разному сказать» всегда очень злила меня. И сейчас она сыграла со мной очень злую шутку. Окончательно выйдя из себя, я со злостью крикнула:

Бабушка опешила. Она посмотрела на меня разъярёнными глазами. Злости её не было предела. Казалось бы, такая безобидная вещь — спросить у внучки, нравится ли ей кто-то, — а на деле получить вот это. К такому бабушка была точно не готова.

Я ещё минуту стояла, смотря на закрытую дверь, видимо, не до конца осознавая, что же натворила. А после пришло осознание. И вдруг стало так больно, сердце медленно сжалось, замерев в таком положении на мгновение. Кровать, подушка и слёзы. Много слёз. Горячих, горячих слёз. Я лежала и прокручивала в голове всё сказанное мной, медленно осознавая всю тяжесть сложившейся ситуации. Как же извиниться? Как загладить свою вину (на тот момент она казалась мне неизгладимой)? Я лежала и думала только о своей вине и способах её загладить, улыбающийся незнакомец ушёл на далёкий-далёкий задний план. Так и прошел весь вечер и часть ночи в душевных терзаниях и муках, до тех пор, пока я не забылась и не заснула.

Утром я хотела попросить прощения за содеянное вчера, но к моему удивлению и огромной жалости бабушку я не нашла. Видимо, обиженная вчерашним, она решила выйти пораньше, «чтобы не смотреть в эти бесстыжие глаза», как она говорила всегда после наших ссор. Но именно сейчас я отдала бы всё, лишь бы она посмотрела в эти глаза, выслушала, простила. Я не любила ссориться с бабушкой, каждый раз, когда мы ссоримся, мне казалось, что я предаю её, а предателем, как моя мать, мне быть не хотелось. Лучше бороться и идти вперёд, чем в страхе становиться дезертиром, предающим свой народ.

Идя в школу, я также не могла выбросить из головы мысли о бабушке и дезертирстве, а вся история с незнакомцем уже казалась просто сном, историей, которой никогда и не было вовсе. Но всё изменилось в школе…

Сначала я мельком заметила его по дороге в столовую, он шёл в противоположном направлении и, казалось, не заметил меня. Потом мы пересеклись на большой перемене, да как пересеклись — я, всё ещё терзающая себя мыслями о том, что бабушка меня никогда не простит, просто не заметила его, идущего впереди, и врезалась. Он удивлённо обернулся, но, увидев меня, оживлённо улыбнулся и, словно заканчивая вчерашнее знакомство, сказал: «Кирилл, рад знакомству». При этом он протянул руку, помогая встать с пола.

А я, как дурочка, смотрела на него и молчала. Буквально застыла на месте, будто меня поставили на паузу. И этим своим молчанием вызвала его искренний смех. Он смотрел на меня и смеялся, а я смотрела на него и думала: «Какой же красивый смех». А потом, словно наконец придя в себя, завершила наше знакомство фразой: «Евгения, взаимно». И тогда же мысленно отругала себя за то, что сказала полное имя, могла же сразу кратко сказать.

А я растаяла от его этого «просто Женя» и, не в силах что-то сказать, просто кивнула. Благо звонок в тот день был на моей стороне, его оглушительный звук прервал наше столь спонтанное знакомство, и спасибо ему за это. Чувствую, если бы ещё хоть немного я рядом с Кириллом постояла, снова впала бы в ступор, но в этот раз он меня в чувства уже бы не привёл. А как неловко было, что я в него врезалась, мне хотелось сгореть от стыда по дороге в класс.

Я думала, что на этом наши пересечения на сегодня закончатся, но как же я ошибалась. Мы встречались почти на каждой перемене в самых неожиданных местах: библиотека, коридор, путь в туалет, путь в раздевалку, диван, стоящий в холле. Под конец дня мне начало не на шутку казаться, что он преследует меня. За этот день мы достаточно сильно сблизились, он даже дал мне свой номер со словами: «Можешь писать в любое время дня и ночи, тебе я всегда отвечу», — и это его «тебе» меня снова ввело в ступор. Всё, что мне оставалось, — кивнуть и забрать бумажку с его номером, в спешке удаляясь в раздевалку.

Радовало меня и то, что, придя домой, я всё же обнаружила бабушку. Вид у неё был уже обычный, от прежней злости, казалось, не осталось и следа. Я, недолго думая, почти сразу же после прихода подошла к ней со спины и обняла. Просто обняла, без слов. А когда поняла, что она уже простила, с улыбкой сказала: «Прости меня, я такая дурочка иногда бываю, честно».

А потом мы стали пить чай, есть бутерброды с колбасой и сыром и смотреть телевизор. По телевизору шёл какой-то неинтересный сериал, который бабушка уже видела.

Но в этот раз всё было по-другому. Мы стали говорить о фильмах, режиссёрах, бабушка стала рассказывать мне о советских актёрах, которые ей больше всего нравились, когда она была чуть старше меня. И как-то разговор всё-таки привёл нас к Кириллу. Я рассказала бабушке о нём, похвасталась номером, красивым, почти каллиграфическим почерком, выведенным на бумажке.

Бабушка не стала мешать моему мыслительному процессу. Она уже привыкла, что я часто ухожу в себя. Такой я была с самого детства, сколько себя помню. Просто сейчас это стало происходить чаще, бабушка всё списывала на боль от потери отца и ухода матери с сестрой, но это были лишь шрамы, на которые ты стараешься не обращать внимания, пока они не начинают ныть и напоминать о себе. По-настоящему же я уходила в себя именно из-за унижений в школе, о которых бабушка даже не подозревала. В детстве, кроме фантазии, у меня было ещё одно средство унять страх и боль — слёзы. Не зря же говорят, что лучше выпустить наружу то, что накопилось внутри. Вот я и выпускала: ночью, когда все спали и никто не мог меня увидеть, я поворачивалась к стене, сгорбившись маленьким комочком, и беззвучно плакала, вслушиваясь в ночную тишину.

Как оказалось, бабушка видела однажды эту мою привычку, но никому об этом не рассказывала, а сама проговорилась мне в одной из бесед за ужином. А видела она её на своём дне рождения. Родители тогда сильно поругались прямо в этом доме, а я лежала, отвернувшись к стене, и беззвучно плакала. Бабушка зашла в комнату проверить, спим ли мы, и увидела такую картину: я, отвернувшаяся к стене и свернувшаяся калачиком, обнимаю подушку и дрожу, тихо, почти неслышно всхлипывая.

И именно из-за этого бабушкиного свойства — уметь услышать, поддержать, сохранить в тайне то, что должно быть спрятано от чужих ушей и глаз, — я была ей безмерно, безмерно благодарна. Именно этот бесконечно добрый и честный человек стал для меня самым дорогим сокровищем после ухода матери. Между нами были прекрасные отношения, держащиеся прочно и несокрушимо на чём-то более сильном, чем просто доверие: она рассказывала мне всё, что её тревожит, и я делилась с ней практически всем. Единственное, о чём я не рассказывала, — это школьные унижения.

Сама не знаю, почему вышло именно так. Где-то в глубине души я считала, что причина в том, что бабушка всё равно ничем не могла бы мне помочь, а значит, и беспокоить, расстраивая её лишний раз, не стоит. И мне казалось, что это правильно. Когда меня били (а это происходило не часто), я придумывала глупые отговорки: упала на асфальт, ударилась, не заметив столб, врезалась в старшеклассника и потеряла равновесие, получила мячом в глаз на физкультуре. И эти отговорки всегда работали. Бабушке никто не сообщал настоящей причины моих синяков и ушибов, да я и считала, что это излишне, и именно поэтому она слепо верила всем моим нелепым историям про мячи и асфальт.

Когда я, наконец, вышла из своего достаточно продолжительного транса, бабушка, взглянув на меня, заливисто засмеялась.

И я под внимательным бабушкиным надзором направилась прямиком в ванную готовиться ко сну. По дороге до места назначения, обернувшись и мельком взглянув на круглые кухонные часы, висящие над телевизором: ровно одиннадцать. Как время снова пролетело так быстро, вновь осталось загадкой. Но так происходило всегда, когда мы с бабушкой оживлённо разговаривали о чём-то. Сначала мы беседовали, находясь в медленно движущемся временном потоке, но стоило по-настоящему разговориться, медленный поток превращался в бешено несущийся поточище, беспощадно перемещающий стрелки часов. С такими мыслями я и легла спать, а перед тем как предалась сладкому здоровому сну, в голове снова всплыл смех Кирилла.

Так, за разговорами о жизни и Кирилле с бабушкой, за бесконечными встречами с самим виновником торжества в школе, за днями, полными счастья и любви к жизни, прошло три недели. Лучшие три недели во всей моей школьной жизни за эти 8 лет.

За это время мы сблизились с моим, казалось ещё недавно, героем настолько, что складывалось ощущение, будто мы знакомы уже целую жизнь, и, действительно, скоро войдём в статус парня и девушки. От этого непрекращающегося ощущения сердце наполнялось бешеной радостью. Хотелось кричать, танцевать, прыгать и просто радоваться жизни, забыв обо всём плохом, происходившем раньше. И эти желания наполняли мою жизнь красками и смыслом, которые, казалось, были утеряны.

А я сидела на небольшом зелёном диване, скрестив ноги и руки, и хитро улыбалась, смотря прямо в его заинтересованные бездонные глаза. Очень часто мне хотелось просто раствориться в них, смотреть в его янтарные глаза, рассматривать движение зрачка, угадывать эмоции, которые он закладывал в свой взгляд. Я не хотела отвечать сразу, хотела ещё немного подразнить его, заставить дождаться ответа. Поэтому сделала задумчивый вид и стала также ждать, наблюдая за его реакцией. А он лишь начал улыбаться сильнее, видимо, почувствовав, что я передумала. Решив больше не мучить нас двоих, я, хитро улыбаясь и щуря взгляд, сказала: «Всё-таки передумала, я согласна». На его лице тут же расплылась улыбка удовлетворения, глаза приняли счастливое выражение и немного сощурились, создавая под нижними веками своеобразные мешочки.

А потом прозвенел звонок. В класс я шла, находясь на седьмом небе от счастья. «Он позвал меня на свидание» — мысль, занимавшая меня весь оставшийся день. Все смотрели на меня как на последнюю дурочку. Наверное, из-за широченной улыбки, всё никак не хотевшей сходить с губ. Домой я пришла ещё в более радостном состоянии — суббота уже через два дня! Но едва я зашла на кухню, радостное состояние сменилось ужасом. Бабушка настороженно посмотрела на меня, а я, полная отчаяния, прокричала: «Мне совсем нечего надеть!». А дальше всё происходящее было похоже на момент, вырезанный из какой-то комедии. Я бегу в комнату, поскальзываюсь, падаю, бабушка смотрит на всё это и смеётся, бежит за мной, я открываю дверь в комнату, врезаюсь в стул, который забыла убрать утром, бабушка врезается в меня, и мы обе сваливаемся на пол, заливаясь хохотом.

А потом началась долгая и душевная беседа, сопровождаемая смехом, улыбками и красочными мечтами. Когда разговор был окончен, бабушка не торопясь встала с дивана и направилась к выходу, но, дойдя до двери, она обернулась и задорно сказала: «Платье я тебе куплю завтра сама, жди». Она вышла, а я, схватив несчастную подушку, с размаха прыгнула на кровать, начала сжимать её, смешно шевелить ногами и кататься из стороны в сторону, даже не знаю, как описать это.

Весь вечер и часть ночи до сна я представляла предстоящую вечеринку, в голове всплывал один образ: Кирилл в чёрном элегантном костюме и длинном галстуке приобнимает меня за талию и ведёт в прекрасном вальсе вокруг столпившихся и шокированных одноклассников. Больше нарядного и такого красивого Кирилла в этом образе мне нравилась я: длинное шёлковое приталенное алое платье на тонких бретельках, чёрные туфли на тоненьких шпильках и распущенные огненные волосы, развевающиеся на ветру от быстроты танца. С этим образом я заснула, и с ним же проснулась, словно он застыл в сознании и всё не хотел уходить. А потом я бросила совсем ещё сонный взгляд в сторону шкафа и завизжала от радости: длинное шёлковое алое платье, почти точь-в-точь из моего сна.

Разгадав её тайный и, возможно, даже ненамеренный план, я с видом просящего лакомство щенка протянула: «Ба, а может, я сегодня не пойду, дома побуду, с тобой посижу?». В моих глазах теплился огонёк надежды, и так как бабушка действительно не хотела быть сегодня одна, она сразу же согласилась. Так под предлогом похода к врачу я впервые прогуляла школу.

Эту пятницу я запомнила надолго: показ мод с бабушкой, караоке, кафе, фильм про парня, влюбившегося в девушку на инвалидной коляске, выбор украшений для завтрашнего дня, салон красоты, где бабушка впервые разрешила мне воспользоваться её косметичкой и даже научила немного краситься — всё это тёплыми яркими воспоминаниями осталось в моей голове.

Но сразу заснуть сегодня оказалось не такой уж и простой задачей, в голове металась куча мыслей. Волнение. Страх. Предвкушение предстоящих событий. Всё перемешалось, не давая спокойно заснуть. И когда казалось, что поток мыслей утих и можно погрузиться в сладкий сон, какие-то давние воспоминания, как назло, всплывали в голове. Найденные мозгом в самых дальних его глубинках, они вызывали сладкое и приятное чувство вспоминания.

Вот мама впервые занесла плачущую Свету в нашу старую, сгоревшую квартиру. Это маленькое розовое и завернутое в белый кулёк существо в тот момент не имело ничего общего с человеком. Вот папа, ещё не страдающий от пьянства, учит меня кататься на велосипеде, предательски отпуская его, так что я, теряя управление, врезаюсь в дерево и расшибаю в кровь коленку. Вот бабушка, читающая перед сном сказку о медведе и лисе. Она была моей любимой в детстве. Первая родительская ссора, когда папа ударил маму, первые Светины шаги, её первое слово, звучащее как «мапа», её первый день рождения с тортом и свечкой, которую вместо неё задула я, от чего началась ужасная истерика, успокоить которую мы не могли целый час, первый поход в парк аттракционов, первая поездка на колесе обозрения, когда я испуганно смотрела вниз и кричала с просьбой опустить меня на землю. И перед тем как окончательно заснуть, в голове всплыла моя первая любовь, улыбающаяся мне.

Я проснулась скорее не от возгласов бабушки, а от её тряски моих плеч. Она стиснула их так сильно, что казалось, от этой хватки останутся следы (мне не казалось, так оно и случилось в итоге).

А затем все приготовления словно пролетели с неимоверной скоростью. Причёска, одежда, макияж, во время нанесения которого мне было очень смешно, но смеяться, как назло, было нельзя. И бабушкины любимые туфли! В момент их показа время будто остановилось: алые туфли-лодочки на высоком каблуке, блестящие так, словно на них была тысяча, тысяча страз.

Всю дорогу до назначенного в сообщении места я шла, обуреваемая сомнениями: «Идти или развернуться обратно и вернуться домой, пока не поздно?» Кирилл был первым парнем, обратившим на меня внимание, первым, кто не задирал и не оскорблял меня, а наоборот, защищал и делал комплименты, первым, кто позвал на свидание, и первым, кто позвал на вечеринку. Именно из-за этого сердце бешено колотилось, а в мозг поступали все новые безумные теории того, что может произойти. «Вот я и дошла», — пронеслось в голове. Сердце подпрыгнуло, а затем снова стремительно вернулось на своё положенное место, как бы остановившись на мгновение.

Передо мной стоял огромный дом — двадцать четыре этажа, я никогда не видела таких высоких. В лифте я перевела дух и взглянула в зеркало: тушь не осыпалась, губы алые, волосы аккуратно лежат на плечах. «Всё в порядке», — сказала я себе, — с этой мыслью я направилась на поиски 439 квартиры, которые не оказались такими уж и сложными. Лишь выйдя из лифта, я сразу услышала музыку, доносившуюся с бешеной сумасшедшей громкостью на весь этаж. Подойдя к источнику шума, я с почти остановившимся сердцем нажала на кнопку домофона, ожидая, когда мне, наконец, откроют дверь.

Ждать долго также не пришлось, едва я собиралась пойти на попятную, дверь почти бесшумно отворилась. Передо мной стоял он: в чёрном узком костюме, белой рубашке, чёрной бабочке, так удивительно подходящей к его распущенным и уложенным длинным волосам.

Лишь в этот момент я увидела до невозможности красивое чёрное кольцо, восхитительно окантовывающее его указательный палец. Как же я раньше не замечала такой красоты? Я протянула руку в ответ, а он бережно завёл меня в такое новое незнакомое и интересное место. Повсюду был полностью выключен свет, единственными источниками освещения являлись гирлянды и светодиодные ленты, в хаотичном беспорядочном танце перемещающие кислотные цвета. Сначала был алый красный цвет, затем шёл неоново-голубой, а завершалось всё кислотно-жёлтым. И так по кругу. До невозможности громкая музыка эхом разносилась по всей квартире. Песни играли самые разнообразные, были среди них те, которые я знала, и те, которые впервые слышала. Но независимо от того, слышала ли я их раньше или нет, мне было до невозможности весело. Кирилл, приобнимая меня за талию, провёл до главного зала, где собралась основная масса людей. Этот зал не напоминал комнату квартиры, скорее какое-то непонятное место, совмещающее в себе комнату и помещение для развлечений. В нём находились диваны и столики, огромный телевизор и мощные колонки, неоновые фигуры, висящие на стене, и множество незнакомых и интересных людей. Среди находящихся здесь были и люди моего возраста, но основная масса, толпящаяся у длинного стола, наполненного всякого рода алкоголем, была возраста Кирилла и даже старше. Непонятная цветная масса лихорадочно танцевала, смеялась, оживлённо разговаривала и вытворяла другие, порой очень странные вещи. Так, какой-то парень, на вид старше Кирилла года на два, выпив непонятный стакан, встал на крохотный белый столик у дивана и начал истошно вопить что-то невнятное. Он так шатался, что стоящие рядом ребята сразу его сняли, чтобы он не упал, свернув себе что-то.

Я разбегающимися глазами смотрела на это разнообразие лиц и не понимала, к кому подойти первым. Кирилл пытался один раз выпить со мной, но я сразу отказала, сказав, что у меня непереносимость алкоголя (не уточнив при этом, чем она вызвана). Он всё сразу понял и больше не приставал ко мне с просьбами выпить. Больше всего мне понравилось танцевать с ним: мы двигались как крутящиеся волчки, смешно кружились и прыгали, громко выкрикивая слова знакомых песен. Всё время он обращался со мной очень бережно и аккуратно, его прикосновения, часто случайные, были пропитаны этой нежностью. А больше всего мне нравилось, когда он придерживал меня за талию, медленно кружась, обходя собравшихся гостей. В голове всё ещё теплилась надежда станцевать вальс, я не просила об этом, но всей душой надеялась, что Кирилл, как обычно, прочувствует меня и поймёт, чего я хочу. Так и случилось. Он, словно прочитав мои мысли, попросил поставить вальс. Ему всегда так легко удавалось понять меня, он читал меня словно раскрытую книгу. Своим взглядом просматривал насквозь, читая все мысли, таящиеся внутри.

Вальс медленно заиграл, сначала он прозвучал тихо-тихо, а после начал стремительно набирать звуковые обороты. Люди, столпившиеся вокруг, стремительно вставали в пары. Грустные и одинокие, не сумевшие найти пару, толпились у стола с алкоголем или просто сидели на диване, с завистью наблюдая за танцующими счастливчиками. Кирилл бережно подхватил меня одной рукой за талию, а другой сцепил мою руку в замок. И начал танец. Этот танец я запомнила навсегда: мы плавно и грациозно, словно два белоснежных лебедя, растворялись в водной пучине, плывя навстречу рассвету. В тот вечер я отдалась ему полностью. Я танцевала, делясь любовью и внутренним огнём, пела, отдавая частичку себя, вмещающую бесконечную радость и счастье, смотрела на него так, как никогда не смотрела ни на кого раньше.

Не знаю, как описать всё, что я испытала в тот вечер. Моё дыхание не могло вернуться в прежний темп и неслось в неизведанную даль, прерывисто останавливаясь передохнуть. Сердце бешено колотилось внутри, ни на секунду не останавливаясь, вот-вот норовя вырваться из груди. Глаза смотрели лишь на него, не замечая никого и ничего вокруг. Даже сказать честнее — меня и не интересовало происходящее, я хотела остаться лишь с ним, смотреть в его бездонные янтарные глаза, утопать в этом пронзающем до глубины души взгляде, задыхаясь от переполняющих эмоций. Он чувствовал то же, что чувствовала я, казалось, мы были созданы друг для друга. Смотрел на меня влюблённым и пронзительным взглядом, в котором горел огонь непонятных для меня чувств.

А потом всё словно оборвалось. Вся та радужная сказка, происходившая на протяжении всего этого времени, так резко и неожиданно закончилась, заставив впасть в отчаяние, медленной волной нарастающее и заполняющее вместо любви. Он стоял, приобняв меня за талию, а свободная рука его нежно коснулась моей щеки. Музыка на мгновение остановилась, а он посмотрел на меня уже не тем нежным и проницательным взглядом, которым, казалось, ещё недавно так щедро одаривал меня, а затуманенным и жадным, зверски ожидающим чего-то. Я испуганно посмотрела на него, стараясь узнать в этом лице и взгляде Кирилла, который был рядом со мной всё это время. Но тщетно.

Безмолвная игра глазами длилась несколько секунд, но за это время я успела понять всё. Он провёл своей холодной рукой по моей щеке, а я не могла пошевелиться, стояла как вкопанная и жалобно смотрела на него. А потом произошло непоправимое. Он закрыл глаза и непозволительно близко придвинулся ко мне, впившись своими холодными губами в мои. Сердце бешено забилось, а по телу прошёл лёгкий озноб, сопровождаемый мурашками, хотелось убежать, но ноги сделались ватными, не позволяя мне сдвинуться с места. Я была в ловушке, окружённая десятками пронзительных глаз. Вдруг в толпе, окружающей меня и о которой я совершенно забыла, раздался истерический хохот.

Передо мной, освещённая светом неонового лебедя, стояла Лена, мерзко улыбаясь. Я бросила непонимающий взгляд сначала в сторону Кирилла, а потом обратно в её сторону. Волнение нарастало с бешеной скоростью. Обернувшись, я увидела, как из толпы выходят все новые и новые знакомые лица, истерически смеющиеся и гадко улыбающиеся, смотрящие прямо на меня. Кирилл стоял, понуро опустив голову, смотря прямиком в пол, он выглядел как какой-то провинившийся ребёнок, вытворивший пакость и старающийся загладить свою вину. Последнее, что я отчётливо помню: его поднятое лицо, виновато устремлённое на меня. Прежний его ясный и проницательный взгляд, сменённый взглядом, полным отчаяния, жалости и боли. И неслышное, проговорённое одними губами, жалкое: «Прости».

Как она перед ним лебезила и стелилась, всё было напрасно. Он понуро посмотрел в её сторону и пошёл к столу с алкоголем. Выпив залпом бокала два алой жидкости, он снова весело улыбнулся и направился в сторону своей компании, бросив меня одну в самом центре, в самой гуще событий.

Лена, одетая, как всегда, наверное, лучше всех, медленно подошла ко мне. Её золотое пышное платье доходило до самого пола, длинный разрез оголял прекрасные тонкие фигурные ноги, обутые в чёрные вытянутые туфли. Платье подчеркивало её восхитительную фигуру и пышные, длинные, идеально ровные белесые волосы. Она зверски смотрела на меня своими маленькими голубыми глазками, которые в порыве гнева превращались в две крохотные, почти незаметные точки.

А за ней засмеялись, словно безмозглые повторяющие все существа, и остальные находящиеся в комнате животные. Я стояла, оглядывая всех вокруг, и искала его. Увидев Кирилла с бокалом в руке, также смеющегося надо мной, я оказалась разбитой. Подобрав несчастную фотографию, я прямо с ней, в неудобном узком платье и на каблуках, побежала к выходу, не замечая ничего на своём пути.

Разочарование? Боль? Ощущение очередного предательства? Что я чувствовала, когда неслась по оживлённой улице? Ну почему, почему это произошло именно сегодня? Лишь я, как последняя дурочка, снова доверилась, лишь снова открыла своё сердце — меня разбили. Растоптали, безжалостно вмазали в грязь, не оставив и следа от прежней меня.

Но за что? Что я сделала этим несчастным людям, что они, как безжалостные цепные собаки, кидаются на меня, словно я лишь кусок какого-то жалкого мяса?! Я человек! Я живой человек, которому бывает больно, страшно, одиноко! Сколько ещё меня будут предавать? Мать, отец, Света, Кирилл, одноклассники! Хватит! Кто ещё хочет испытать меня на доверчивость и доброту? Даже люди, идущие по улице! Они идут, замкнутые в своём маленьком узком мирке, идут, думая о своих ничтожных проблемах, смотря в бесконечно тянущийся асфальт. Поднимите свои глаза! Посмотрите вокруг! Ну почему вы молчите? Почему вы просто проходите мимо? Почему!

Я бегу вперёд, а ветер словно играет со мной в догонялки — пытается догнать, схватить за подол платья, за волосы. Но у него ничего не получается, и он просто проносится мимо. И все, подобно ветру, проносятся мимо меня, проскальзывают, словно я стеклянная бесчувственная статуэтка.

Ноги путаются в подоле платья. Носок туфель цепляется об асфальт. Я падаю. Колени разбиты в кровь. Платье порвано. Носок туфли стёрт, словно об него прошлись наждачкой. Волосы спутаны. Я даже боюсь представить, что сейчас на моём лице…

Как я добралась до дома? Не помню. Помню падение, досаду, боль, проносящиеся на огромной скорости безжизненные лица, смотрящие на асфальт. Я вроде была там, а вроде нет. Всё проносилось, подобно ветру, сквозь меня. Отчётливее всего мне запомнилось жгучее и до невозможности обидное чувство предательства. А ведь это чувство больнее всего ранит именно от того человека, от которого никак не ожидаешь подобной нечестной игры. Я не ожидала подобного и от Кирилла. А он поступил так! Подло, низко, эгоистично! Просто сыграл над моими чувствами, да ещё и так искусно сыграл. И от этого осознания его искусства становится лишь больнее. Я думала, что, когда приду домой, всё закончится, урегулируется само собой. Но и этого не произошло.

Лишь входная дверь со скрипом отворилась, известив того, кого точно не нужно было извещать, о моём приходе, она сразу же появилась в проёме. Первые секунды лицо её выражало заинтересованность и радость. Она словно хотела ещё с порога начать расспрашивать меня о женихе, но лишь взгляд её осознанно опустился на меня, на то несчастное жалкое создание, которое предстало перед ней, выражение сменилось беспокойством и тревогой. Прямо в шёлковом изумрудном халате, в тапочках, в белом полотенце она подбежала ко мне и обняла. А из моих глаз лишь потекли горячие слёзы. Не было объяснений, громких фраз, истерик, изо рта не издалось ни звука. Бабушка и не стала спрашивать, она бережно приобняла меня за плечо и помогла добраться до кухни. Она обработала ужасные изуродованные коленки, аккуратно расчесала спутанные волосы. Она сделала всё. А я не сделала ничего. Меня буквально тошнило от собственного бессилия и жалкости, тошнило от всей этой глупой ситуации. «Влюбилась, дура! Получай», — как же справедлив сейчас был внутренний голос.

А она лишь сидела и с жалостью смотрела на моё, изувеченное злобой и обидой, лицо. И была в этой жалости всё же крохотная капля любопытства, тщательно скрываемая этой непрекращающейся заботой. И как бы ни хотелось, чтобы всё разрешилось само собой, рассказать всё же пришлось.

Вспоминать так тщательно спрятанные мозгом детские воспоминания оказалось очень трудно. Я не помню, мне кажется, практически половину из всего ужаса, происходящего на протяжении всего этого времени. Но тянуть больше смысла не было. Когда если не сейчас? И я начала свой серьёзный, долгий и болезненный разговор, тщательно откладываемый до самого последнего момента.

Ты знаешь, всё началось, наверное, с того момента, когда я пошла в школу. Папа тогда пить только начинал, Светы ещё не было, а я такая глупая была! Не видела, как дети на меня смотрели, улыбалась всем подряд, делала всё, что говорили, и смеялась, смеялась постоянно. А они ведь с презрением, ба, смотрели. С ненавистью даже. И откуда в таких маленьких людях столько ненависти! Откуда? И я не замечала этого, не видела, как за моей спиной смеялись, не слышала гадостей, которые они говорили друг с другом. Я ведь свято верила, что дружу со всеми! Верила, что они все-все мои друзья, самые близкие! Все секреты им рассказывала. А знаешь, когда начала понимать, что они ко мне по-другому относятся? Когда мои секреты все узнавать начали, когда все стали смеяться над ними. И я с того момента решила больше ничего никому не рассказывать! Так ни одного секрета больше и не рассказала, представляешь, ба! И ведь думала, что этим всё и закончится. Как же наивно это было! Всё ведь тогда только начиналось.

Вот я пришла в среднюю школу, пришла всё той же наивной и глупой улыбающейся дурочкой. Снова надеялась подружиться со всеми. Вот только знаешь, не учла одного момента — состояние не подходящее у меня. Отец-алкоголик, мать, работающая на трёх работах, только родившаяся сестра и огромные проблемы с деньгами. Видишь ли, не того я уровня была, чтобы со мной кто-то по своей воле дружил. Так и стала кем-то из серой массы. Игнорируемая всеми, находящаяся в тени и, словно не существующая. Мне кажется, так первый год средней школы и прошёл. А потом начался настоящий ужас. А я ведь ничего им не сделала!

Мой голос сорвался и задрожал. Бабушка уже обеспокоенно потянулась успокаивать меня, думая, наверное, что я сейчас заплачу, но рассказ был продолжен под нервное сглатывание вставшего в горле комка.

Но это неправда! Меня закрыли в раздевалке. Они ушли, бросив меня. Оставили одну с выключенным светом. Я кричала и просила их открыть, но они просто ушли, смеясь своей гениальной шутке. И знаешь, на этаже ведь никого не было! Все ушли домой. А те, кто только уходили, лишь проходили мимо, даже не задумываясь помочь. Мне кажется, я бы так и просидела там до утра, если бы не уборщица, которая открыла дверь. А помнишь, когда я пришла с синяком под глазом, сказала тебе, что в меня прилетел мяч на физкультуре? Но ведь это тоже ложь! Меня ударили за то, что я отказалась пересесть. Представляешь только — из-за жалкого места! Они окружили меня после школы, а один из самых смелых ударил, ударил под одобрительный смех окружающих. Они лишь стояли и смотрели, как меня бьют. Никто даже слова против не сказал. Как же это мерзко! И ведь знаешь, у меня был синяк не только под глазом. Они били в живот, в спину, в ноги. Как жалкие трусы били в самые незаметные места! А ведь сколько раз меня посыпали проклятиями из-за этого несчастного места! Они никогда не нападали поодиночке, только группами. Знаешь, наверное, каждый раз, когда я приходила домой с увечьями, это делали они. Я уже и не помню, сколько раз врала тебе. Прости, я такая дура! Я терпела все эти унижения очень долго, но больше не могу! Я влюбилась, искренне, по-настоящему, мечтала о свадьбе, о счастливой жизни, о взаимности! А это оказалось лишь очередной глупой, фальшивой игрой! Игрой, которая окончательно разбила меня! Я так больше не могу! Не хочу! Не буду!

Истерику сдерживать уже не получилось, слёзы подступили к горлу, не давая сказать больше ничего, всё окружающее размылось в одно большое прозрачное пятно. И всё, всё что так долго тяжким грузом копилось внутри, вырвалось в одно мгновение наружу. Нет, не слезами, всё вылилось истошным протяжным криком. Криком, выпускающим все мои страдания навсегда. Криком, временно освобождающим меня от тяжких оков, связывающих всё это время. И за всем этим я абсолютно не заметила, как переменилось бабушкино лицо. От прежней доброты и радости не осталось и следа. Лицо её наполнилось гневом и искривилось болью и страданием. Из глаз выступили прозрачные слёзы, а дальше произошло то, чего я никак не могла ожидать от бабушки.

Со слезами на глазах, в размотанном полотенце, она гневно смотрела на меня. Глаза её буквально метали молнии. Её крики были пронзительно громкими, казалось, их слышала вся улица. Она кричала скороговорками, бросала слова, казалось, не думая об их смысле. Каким же матом она покрыла меня в тот день! Мне кажется, таких выражений я не слышала прежде никогда. Именно тогда я почувствовала себя по-настоящему жалко. Жалко и стыдно. Всё, что мне удалось сделать за время её непрекращающихся оров, — посмотреть в её глаза. И лишь я посмотрела в них, слёзы из этих самых глаз потекли ещё сильнее. Казалось, её взгляд стал стеклянным.

Больше я её в тот день не видела. Из комнаты она так и не вышла. А этот день навсегда отпечатался в моей памяти наравне с днём, когда отец впервые поднял на меня руку. И объединяло эти дни одно — я узнавала новое в людях, о которых, казалось, знала всё. Так произошло и сегодня. А бабушкино лицо, искривлённое гневом и непередаваемыми муками, впечаталось в моё сознание надолго.

После нашего «разговора по душам» из её комнаты ещё долго доносились звуки плача и причитания. А дни, что наступили после, мы так и назвали — «эра молчания».

← Назад Глава 9 из 18 Вперед →