Глава 13 Пепел

Запах свежеиспечённых блинов разбудил Женю — сладкий, домашний, несовместимый с тяжёлым осадком сна. Она проснулась мокрая от слёз. Раньше этот запах в её доме был не праздником, а предвестником бури. Теперь он пах безопасностью, заботой Жанны… и болью другого рода. Болью от того, что рядом не было Максима, не было поблизости того улыбающегося разговорчивого шатена, что привнёс в жизнь Жени множество перемен. Остались лишь его следы: ноутбук, подаренный с любовью, да золотой медальон, который никак не хотел нагреваться от тела.

Женя вытерла рукавом слёзы и не спеша пошла на кухню, где, по-видимому, как пчёлка трудилась до этого момента Жанна.

Они сели за стол и стали пить чёрный смородиновый чай, заедая его тёплыми блинами. Она на мгновение перенеслась в детство: бабушкина кухня, блины с малиновым джемом, смех. А потом… другая кухня. Отец. Разбитые тарелки на полу, по которым стекало масло с тех самых, маминых блинов. Тело сжалось в комок — старый, детский рефлекс, приказ спрятаться, стать невидимой. Пальцы разжались сами собой. Фарфоровая чашка звякнула о блюдце, и тёплая жидкость растеклась по скатерти, повинуясь тем же законам, что и масло с тех далёких, проклятых блинов.

Женя улыбнулась, но ничего не ответила и продолжила пить чай, больше не погружённая в размышления. После небольшой паузы она первая завела разговор.

Жанна посмотрела на неё, сразу поняв: «В квартиру?»

— В квартиру, — кивнула Женя.

Чай они допивали в полной тишине, обе были погружены в свои мысли, обе думали о сгоревшем дотла месте ада.

Первой тишину нарушила Женя: «Я хочу отправиться туда в ноябре, в свой день рождения». Она проговорила это уверенным, твёрдым, как сталь, голосом.

Спорить было не о чем. Ад должен был быть оплачен визитом в день, когда она появилась на свет. Чтобы больше никогда не претендовать на её жизнь.

Женя обвела комнату пустым взглядом, будто ища в родных стенах поддержки.

Женя удивлённо посмотрела на подругу, но, обдумав все за и против, поняла: это был не просто хороший совет. Это был единственно верный путь. Написать письма от лица взрослой себя себе маленькой, подобрать те самые, запоздалые слова, которые никто тогда не сказал.

Она назвала три свои самые глубокие раны по имени. Теперь им предстояло получить ответ.

Жанна понимающе кивнула и улыбнулась.

Идея написания писем понравилась Жене, но вот процесс их написания был совершенно не таким, как она его представляла. Со дня их разговора прошло два дня, а Женя всё никак не могла взять себя в руки и начать писать, всё время что-то отвлекало. То на улице была слишком хорошая погода, и вместо того чтобы писать, она прогуливалась с Жанной по до боли родным и знакомым улочкам Тулы, в которых, казалось, за восемь лет её отсутствия ничего практически не изменилось. Они шли по улице, и Женя ловила себя на мысли, что её ноги помнят маршрут.

Фасады спальных пятиэтажек не побелили и не покрасили. Серый «сиротский» бетон впитал в себя ещё восемь лет копоти, дождей и пыли, став цветом влажного пепла. Те же маленькие магазинчики с выпечкой и кофе, от которых всё так же пахло свежим хлебом и кофейными зёрнами вперемешку с ванилью. Женя шла, и воспоминания ненавязчиво, но ярко сопровождали её во время пути. Их любимое кафе с бабушкой, в котором они часто отдыхали от людской суеты и разговаривали. Женя подошла к окну и взглянула внутрь. Те же старые вывески на стенах, деревянные дубовые столики, книжные полки как часть интерьера, которые всегда с любопытством и интересом рассматривала Женя. Старая автобусная остановка, с которой она постоянно отправлялась ранними утрами в школу. Ненавистное место подростка Жени. Сейчас же, проходя мимо остановки, взрослая Женя ничего не чувствовала к этому месту — ни отвращения, ни боли, ни одиночества, как раньше.

— Как будто кто-то вынул из раны осколок. Осталась дыра, но она уже не болит. Она просто… есть.

Потом дошли до городского парка, в котором она часто в полном одиночестве проводила выходные, прогуливаясь мимо старых великанов-дубов, крохотных берёзок и вечнозелёных ёлок. Всё в этом городе напоминало ей о её подростковом возрасте, о её бабушке. Город словно застыл во времени и пространстве. Женя подошла к старому, уже покосившемуся от времени дубу и приложила ладонь к нему, как делала в юности. Шероховатая кора, покрытая трещинами, была твёрдой и живой под ладонью. «Я помню тебя», — говорило прикосновение. «А я тебя переросла», — отвечала тишина внутри неё. Эти трещины были старше её боли. Дуб стоял здесь, когда её ещё не было на свете, и простоит, когда она уедет. В этой мысли была не грусть, а своеобразное утешение. Её травма была лишь мигом в жизни этого великана. И в этом миге она теперь была не жертвой, прижавшейся к стволу в слезах, а свидетелем, который вернулся, чтобы закрыть гештальт.

Дорога домой прошла в тишине. Шли вечером. В потёмках. Женя задумчиво смотрела на горящие тёплым светом огни фонарей, в её голове кружился поток разных мыслей. Почему-то именно сейчас вспомнился тринадцатый день рождения. В тот день они с мамой и Светой пришли в гости к бабушке пить чай. Она приготовила любимый Женин торт — блинный с шоколадом. Женя обожала этот торт, именно приготовленный любимыми руками бабушки. И всё в тот день было по-детски волшебно: ожидание подарков утром, красивый праздничный наряд и тёплое чаепитие. Бабушка тогда подарила Жене браслет с бусинами гематита на красной нити. Женя как сейчас помнила своё недоумение от подарка, она впервые видела такой камень, и их с бабушкой разговор.

Женя улыбнулась от нахлынувшего внезапно воспоминания. А Жанна всё это время молча шедшая рядом и мельком поглядывающая на задумавшуюся подругу, она тоже улыбнулась, когда улыбка коснулась губ подруги, — словно на ментальном уровне прочувствовала, что та думает о чём-то хорошем. Дома долго пили смородиновый чай. Жанна радовалась маленькой победе на остановке, а Женя думала о том, с какого письма ей начать, — выбор пал на письмо девочке в шкафу.

— Помнишь этот мой браслет? — она подняла руку перед подругой и оголила запястье. — Это бабушкин подарок, оберег, как она тогда сказала. Всегда, когда на душе темно и мне кажется, что света нет, я непроизвольно тереблю рукой эти бусины, и мне становится гораздо легче, как будто они действительно меня оберегают. Женя улыбнулась.

Жанна задорно рассмеялась. За разговором по душам прошёл остаток дня. Но и на следующий день Женя не села за первое письмо — страх. Он окутывал её и не давал начать писать. Нет, не страх чистого листа, страх подвести маленькую себя и не подобрать нужных слов. В тот день, чтобы отвлечься от негативных мыслей, Женя решила одна пройтись до канцелярского магазинчика и почты — купить марки и конверты для писем. Это было безумно важным шагом в начале работы над письмами, посчитала Женя. И днём, когда Жанна решила навести генеральную уборку во всём доме, она отправилась в своё маленькое одинокое путешествие.

Погода в тот день была пасмурная, тучи заволокли небо, и ни один лучик солнца не пробивался из-за этой ограды. Женя шла, думая о Максиме. «Как он там?» — размышляла она, ведь давно не звонила в больницу. Она шла, придерживая руками холодный золотой медальон. Максим подарил его Жене в их первую совместную поездку в Санкт-Петербург — город романтики и разводных мостов. В той поездке Женя чувствовала себя по-настоящему единственной и любимой. Ах, как они прогуливались по вечернему Питеру, огибая Неву, целовались как подростки, смотря на развод мостов! Как гуляли по крышам, с интересом наблюдая за жизнью города. Как выбирали магниты для их холодильника! В ту поездку Максим подарил ей этот медальон со словами: «Носи его как напоминание о нас». Он сам застегнул его, и с того самого дня Женя ни разу не снимала медальон, бережно храня его как самое тёплое совместное воспоминание. На мгновение Жене показалось, что медальон стал теплее, но только на мгновение. Ничего не могло заменить тепла Максима, его крепких объятий, его нежных прикосновений. Женя с грустью осмотрела дорогу, по которой она шла. Кленовые листья ковром лежали на пыльной, загазованной дороге. Следы ещё не просохших от дождя луж. Она почти дошла до первого места назначения — магазинчика с канцелярией. Того самого, где они с бабушкой выбирали ей тетрадки для университета перед её отъездом. Ровно восемь лет назад она провожала её на поезд до Москвы: «Возвращайся, когда захочешь», — сказала она тогда, но в глазах читалось: «Возвращайся, когда будешь готова». Бабушка умерла через полгода. Женя вернулась лишь спустя восемь лет.

И вот он, тот самый магазинчик, в котором всё так же пахнет книгами, бумагой и клеем. Женя неторопливо зашла, легонько придерживая дверь, на кассе сидела совсем другая девушка. Раньше там была шатенка средних лет — теперь же совсем ещё молодая длинноволосая блондинка. Женя поздоровалась с кассиром и направилась искать конверты, она планировала ответственно подойти к выбору их цвета — прочувствовать каждый цвет. Блуждая по магазину, она всё никак не могла найти то, что зацепит её внимание. Наконец, она дошла до стойки с конвертами, сколько же их там было: конверты ко дню рождения, Новому году, свадьбе, даже к рождению ребёнка. Но это всё было Жене не нужно, хотя, увидев конверт с львицей ко дню рождения, она на мгновение задумалась купить его, символически подарив на день рождения Жанны, но до этого дня оставалось ещё почти одиннадцать месяцев, так что Женя быстро передумала. Её взор привлекли простые цветные конверты без надписей. «То, что нужно», — мгновенно решила она.

Осталось только выбрать три необходимых цвета, и первая цель будет выполнена. Но выбор цвета оказался задачей не из простых, Жене хотелось, чтобы цвет ассоциировался с тем моментом, о котором она собиралась писать письмо, но выбрать его оказалось не так-то и легко. Остановившись у одного конверта, она мгновенно вспомнила про предательство Кирилла, в её памяти тот вечер окрасился не алым цветом позора, а грязно-розовым. Цветом конфетной обёртки, брошенной в лужу, цветом стыда, который сладок только для тех, кто его устраивает. «Выцветший розовый! Самое то для преданной любовью, розовые мечты которой разбили о реальность жизни». Первый конверт был выбран, что несказанно обрадовало Женю, оставалось ещё два, их выбрать было сложнее, все цвета казались не теми. Вдруг её взгляд снова привлёк один конверт. И снова новая вспышка в голове, на этот раз о матери. Письмо, оставленное ей, было написано синими чернилами, но для Жени оно всегда виделось серым. Таким же, как лицо матери в тот последний миг перед уходом, — серым и размытым. «Серый — цвет пепла от сгоревшего письма, цвет пыли на забытых вещах в покинутом доме, он как никакой другой подойдёт для тихого, трусливого предательства матери», — решила Женя. Оставался лишь один конверт — конверт девочке в шкафу.

Его выбрать оказалось сложнее всего. Сама Женя не представляла, каким цветом описать тот день, когда она, трясясь от животного страха, сидела в шкафу. Её рука потянулась к бледно-жёлтому конверту. «Обычно жёлтый — это цвет радости и праздника, но бледно-жёлтый уже совсем другой тональности — это цвет праздника, которого никогда не было в нашем доме, цвет блинов, ставших предвестником бури, цвет украденного детства, он как никакой другой подходит для письма девочке в шкафу», — решительно подумала Женя.

Она выходила из магазина полная радости от первой выполненной цели. Конверты были куплены не просто как место для писем, а как символы, каждый был окрашен в свой цвет, тесно перекликающийся с событием её жизни. Это были не просто конверты — это были события, запечатлённые в них. Дальше дорога вела на почту, где нужно было купить марки. «А потом с чистой совестью домой».

Придя на почту, Женя сразу спросила, можно ли выбрать художественные марки, на что ей последовал короткий, но удовлетворительный ответ.

«Конечно, можно выбирать, — сказала оператор, доставая из-под стойки небольшой альбом. — Вот всё, что есть в продаже. Художественные».

Женя перелистала страницы. Портреты писателей, виды городов, бабочки… Её пальцы замерли на марке с изображением одинокого дуба на фоне заката. «Выстоявший», — подумала она. — «Вот эту, пожалуйста». Она продолжила листать альбом, и её взгляд остановился на марке с изображением заброшенного, полуразрушенного дома с пустыми оконными проёмами. «Как наш семейный очаг, превратившийся в руины». — «И вот эту, пожалуйста».

Она перелистнула ещё несколько страниц и увидела марку с масками комедии и трагедии, изображённые вместе. «Как моя трагедия первой любви, ставшая для него и друзей злой шуткой». — «И ещё вот эту, пожалуйста».

Забрав марки и положив их в пакет с конвертами, Женя вышла из отделения почты с ощущением выполненного долга. Она выбрала обложку для будущих писем, осталось лишь набросать содержание. Довольная собой, она в хорошем расположении духа направилась домой. Дома её уже ждала Жанна, закончившая с уборкой.

Тепло. Уют. Вот что сейчас чувствовала Женя, находясь в бабушкином доме, в который она думала никогда больше не вернётся, но, как оказалось, — жизнь штука непредсказуемая, никогда не знаешь, куда в следующий раз заведёт поворот судьбы.

За болтовнёй подруги не заметили, как наступила ночь. Спать совершенно не хотелось ни одной, ни второй, но нужно было. Они разошлись по комнатам, когда за окном уже совсем стемнело и на огромном тёмно-синем небе появились маленькие-маленькие звёздочки и большая-большая луна. Женя быстро заснула, в ту ночь ей снилась и Жанна, и Максим, и бабушка, все те, кого она любила больше всего на свете, те, ради которых могла не задумываясь пойти на жертвы.

Проснулась Женя с первыми лучами солнца, пока Жанна ещё сладко сопела в постели, и сразу же пошла к столу пытаться начать первое письмо. Она взяла чистый белый лист бумаги и ручку — давно не писала на бумаге, рука немного тряслась от волнения. Она не знала, о чём писать, не знала, как обращаться к себе маленькой в прошлом, но знала точно, что девочке в шкафу нужна была надежда и вера.

«Привет, маленькая я, тебе безумно страшно сейчас сидеть в этом крохотном шкафу, смотря в эту щёлку, но поверь, всё скоро будет позади».

Она перечитала написанное и скомкала листок — слишком приторно, слишком быстро — ничего не будет позади, всё только начинается.

Она схватилась руками за голову — ни строчки не хотело писаться. Она не знала, о чём писать, не знала, что хочет донести до себя этим письмом — надежду на светлое и доброе? Но как подобрать нужные слова… О чём написать той маленькой девочке, что, сжавшись в комок, сидела, наблюдая за пьяным неадекватным отцом? Вопрос за вопросом крутились в голове, но ответов всё не было. Она обессиленно опустила руки на стол и снова взяла ручку и чистый лист. Новая попытка начать.

«Я из будущего передаю привет девочке в шкафу, знай, ты безумно сильная духом, раз решилась противостоять отцу. Помни, что всегда после плохого наступает светлое и хорошее».

Она снова остановилась писать и снова стала перечитывать написанное, и снова — скомканный листок, брошенный в мусорку. Женя попыталась погрузиться в воспоминания: «смрадный запах алкоголя, разбитая тарелка с блинами, красное месиво вместо лица и плачущая Света, тоже сжавшаяся в комок», — но как будто это не помогало, лишь отвлекало от сути. Она решила вспомнить свои чувства, что она чувствовала в тот день? Сначала радость и праздник, потом ненависть и ярость, страх, боль. Всё смешалось воедино. Она взяла новый лист и попробовала начать всё сначала.

«Девочка в шкафу, запомни стук его шагов, его омерзительный запах. Запомни леденящий душу животный страх, ненависть и ярость — это часть тебя, твои чувства. Знай, тот, кто смог однажды противостоять этому зверскому взгляду, этим грязным словам, тот, кто смог однажды вцепиться в петли шкафа, так что пальцы были красными от трения и казалось, сломаются от боли, сможет большее, гораздо большее. Ты не ждала спасения, ты создала его сама — своим упорством, своим телом, заслоняющим сестру. Ты, маленькая девочка в шкафу, которая сама ужасно боится, уже совершила подвиг над самой собой, пересилив страх, ты смогла сделать это, не зная об этом. Просто держись, ещё немного, и дверь откроется, тьма отступит, и ты увидишь тот самый свет в конце тоннеля. Начнётся новая война. И ты выиграешь её. Потому что тот, кто смог вцепиться в петли шкафа, сможет вцепиться и в жизнь.

Остановившись, Женя замерла над написанным, перечитывая снова и снова, теперь ей казалось, что она сказала всё то, что хотела. Подарила той девочке из шкафа надежду, написала про её подвиг, сказала те самые важные слова, которые она бы хотела услышать ещё тогда. Она взяла бледно-жёлтый конверт, аккуратно сложила письмо пополам и вложила его в конверт. А потом подписала, наклеив марку, ту самую с дубом.

Девочке в шкафу. Ул. Страха, дом 13, квартира Кошмар.

Второе письмо Женя писать в этот день не решилась, да ей и казалось, что она его сразу не напишет — о чём писать во втором письме, она вообще не знала. Вторым она решила сделать письмо преданной любовью.

Вскоре проснулась Жанна, пока подруга спала, Женя успела заварить смородиновый чай и приготовить салат с омлетом. Жанна была сильно удивлена уже готовому завтраку и тому, что подруга проснулась так рано, но она сердечно поблагодарила Женю и принялась за завтрак, попутно расспрашивая подругу обо всём.

После первого успеха пролетело две недели. В мыслях, тщетных попытках написать хоть что-то, в разговорах с Жанной. Женя садилась за письмо и сразу же вставала — шла мыть посуду, гулять на улице, в общем, делать всё что угодно, только не писать. Ей было безумно стыдно погружаться в те воспоминания прошлого, стыдно и больно. Она не понимала, о чём хочет рассказать преданной любовью. Что бы она тогда хотела услышать? Что все дураки и виноваты они, или что она была дурой, раз поверила в сказку, разрушившуюся прямо на глазах.

В один четверг она всё-таки взяла себя в руки и решила сесть за написание второго письма. Она снова взяла ручку и чистый лист бумаги.

«Девочка, преданная любовью, знай, что твоя самая сильная сторона в умении любить, чисто, искренне, по-настоящему, отдаваясь полностью человеку. Но не каждый способен поступать также. Ты была честна с самого начала, но с тобой не были с самого начала, с самого начала всё это было лишь спектаклем с заранее продуманным финалом. Ты не виновата, что полюбила, ведь любовь — это светлое и прекрасное чувство, самое прекрасное, которое может испытать человек».

Женя перечитала письмо заново и яростно скомкала его — выходит, что она не виновата, а все вокруг подлецы, играющие спектакль.

Она не понимала, о чём стоит писать. Снова пошла мыть посуду. Вода медленно стекала по рукам. Она думала, и огромное множество дум тяготило эту маленькую кудрявую рыжую голову. Вдруг её словно озарило — вспышкой в голове пронеслось воспоминание из библиотеки, то самое, которое ей недавно снилось. «Точно, ключ этого письма не в том, что было потеряно, а в том, что было обретено!» — с ликованием обнаружила для себя Женя. Она домыла посуду и снова вернулась к столу. Взяла чистый лист и ручку и начала писать, плавно, легко, текст лился плавной текучей рекой, ведь теперь она поняла, о чём писать.

«Девочка, преданная любовью, в алом платье, которое сейчас в пыли и асфальте. Твое платье испачкано, но твоё чувство — нет. Они украли у тебя не любовь. Твоя самая сильная сторона в том, что ты умеешь любить, чисто, искренне, по-настоящему, отдаваясь полностью человеку. Запомни — твоя способность любить так яростно и безоглядно — это не слабость, это твоя самая сильная сторона. Они не смогли её оценить, поэтому подделали. Скоро ты узнаешь, что такое настоящая любовь. Она не будет похожа на вальс при всех. Она будет тихой. Как стук клавиш ноутбука, подаренного человеком, который увидел в тебе не куклу для спектакля, а соавтора для жизни. Он придёт. А они останутся там, в том дешёвом свете гирлянд, навсегда маленькие.

Когда Женя перечитывала письмо, у неё на глаза навернулись слёзы. Как же ей не хватало Максима рядом, того, кто действительно любил её, а не показушно играл роль. Не хватало его прикосновений, его объятий, его присутствия. А ведь рядом с ним, хоть и недолго, она была действительно по-настоящему, искренне счастлива.

Женя потянулась рукой к браслету, начав перебирать бусины гематита, а потом также непроизвольно потянулась к медальону, сжав его в ладони, пытаясь нагреть холодное золото, но тщетно. Она вдруг резко поняла, что хочет начать писать главу о Максиме прямо сейчас. Она достала ноутбук из сумки и бережно открыла. А потом начала медленно печатать, чувствуя каждое слово, посвящённое ему, каждую букву. Она писала, а по её щекам медленно стекали жгучие слёзы, её руки тряслись.

«Архитектор»

Я помню нашу первую встречу как тогда. Университетская библиотека, пахнущая пылью и старыми книгами. Тишина, не нарушаемая никем. Мои тщетные попытки достать книгу и из ниоткуда взявшиеся его длинные цепкие пальцы, покрытые графитом. Помню наш диалог, завязавшийся из ничего, нарушивший эту привычную тишину, сломавший мир, в котором я раньше жила.

Он подарил мне свет и сам стал тем светом, к которому я летела, словно мотылёк. С каждой нашей встречей я всё больше привязывалась к нему, всё больше начинала чувствовать то давно забытое, перечёркнутое Кириллом чувство. Он был не Кириллом, его звали Максим, и он видел меня насквозь, как раскрытую книгу, читал меня, как читал свои чертежи.

Он был архитектором. От него постоянно пахло въевшейся в одежду краской и старыми книгами, запах, запомнившийся до мельчайших подробностей, ставший таким родным и близким. Рядом с ним я не понимала себя совсем. Я запоминала его до мельчайших подробностей: его неправильный зуб, который делал его улыбку не голливудской, а настоящей, случайной, подаренной мне как секрет; карие глаза, заглядывающие прямо в душу; его запах; тепло его рук. Я запоминала всё, даже не представляя, насколько больно это потом будет вспоминать, словно сердце кто-то вытаскивает наружу и сжимает со всей силы, не давая ему разжаться обратно.

Помню, как после встречи в библиотеке он привёл меня на своё место.

Это было поздним ноябрьским вечером. Мы были на крыше недостроенного здания. Промозглый осенний ветерок дул в лицо, а вечернее небо выглядело прекрасно. Он вёл меня вслепую, закрыв мои глаза своими руками, такими тёплыми, такими живыми.

Я открыла глаза и увидела зачаровывающий вид. В воздухе пахло бетонной пылью, холодным металлом и далёким дождём. С крыши было видно почти весь город, он словно помещался на ладонь.

Он кивнул, прислонившись спиной к бетонной колонне.

Женя слушала и смотрела уже не на вид, а на него. На его серьёзное лицо.

Тут его лицо изменилось, оно словно засияло, а в глазах загорелся тот самый огонь, когда он рассказывал мне о деле.

Тогда я замерла. Мне показалось тогда, что я наконец нашла родственную душу, пусть даже, казалось бы, в совершенно чужой области.

А он засмеялся. Заливным заразительным смехом. И я улыбнулась тогда ещё шире. Он вдруг резко отвёл взгляд от раскрывавшегося с крыши вида и мельком, на секунду, посмотрел на меня. Но этой секунды мне хватило, чтобы моё сердце учащённо забилось. Всего одной секунды.

Женя задумалась, а потом тихо-тихо проговорила.

Он снова посмотрел на меня, в его глазах читалась искренняя радость и живой интерес.

Наступила тишина, не напрягающая, а приятная. С ним мне даже в молчании было уютно. Где-то вдалеке загудел поезд. Параллель между нашими профессиями висела в воздухе такая осязаемая и прекрасная.

После небольшой паузы в тишине я его тогда спросила: «А что архитектура говорит о страхе? Не бытовом, а о том… древнем. О котором не говорят».

Его взгляд тогда стал серьёзнее, а голос ещё мягче, словно он почувствовал, что этот вопрос значит для меня.

Я посмотрела на свой гематитовый браслет и подняла перед Максимом руку, оголяя её от рукава пальто.

Он посмотрел на меня. Мягко. Продолжительно, не отводя взгляд.

Женя остановилась, взглянув в монитор. Предел достигнут. Слишком больно. Слёзы всё ещё текли по лицу, мешая перечитывать написанное. До ползучих неприятных мурашек. До тяжести в грудной клетке. До прерывистого дыхания. Больно. Больно погружаться в счастливое прошлое, когда сейчас в настоящем он так далеко в коме. Женя выключила ноутбук и пошла в ванную. Нужно было умыть опухшее от слёз лицо. Она пыталась перестать думать о Максиме, но не могла, в голове то и дело всплывали его карие глаза, его бархатный низкий голос, его шершавые, тёплые руки, постоянно испачканные в графите, его нос с горбинкой, которую так любила Женя… Он всплывал в её голове не как единый образ, а как разрозненные кусочки прошлого, осколки воспоминаний.

Пока Женя работала над письмом и книгой, наступил вечер. Жанны весь день не было дома, она ушла в город по делам. Жене было не с кем поговорить, некому излить свою боль, так тяготившую её, она решила, что лучше всего будет попытаться уснуть, чтобы хоть немного заглушить её. На удивление сон не заставил себя ждать, измотанная морально Женя довольно быстро уснула.

Она открыла глаза и увидела до боли знакомую кухню… Тот самый тёмно-серый холодильник цвета графита с магнитами с изображением всех животных восточного календаря и тем самым магнитом из Питера с двумя котами, которые вместе смотрят на луну, тот самый холодильник, который они так долго вместе выбирали. Большой стол из тёмного дерева, стулья с бордовыми подушками, которые так понравились Жене в магазине. Светло-персиковые стены и большая люстра. Это была их кухня. Их кухня с Максимом. Она подошла к столу и потрогала его, такой же шершавый. Вдруг она услышала знакомое посвистывание. Не веря своим ушам, Женя направилась на лоджию, чтобы увидеть там его… Он стоял и смотрел в окно, что-то насвистывая себе под нос. У Жени сразу навернулись на глаза слёзы при виде Максима… Живого, здорового, насвистывающего по привычке, когда он о чём-то размышляет. Он обернулся, услышав всхлипывание, и она увидела его обеспокоенные карие бездонные глаза. Он ничего не спрашивал. Просто подошёл и обнял. Она почувствовала его прикосновение, оно было таким тёплым и таким родным.

От него всё так же пахло краской и книгами. Она растворялась в этих объятьях, вдыхала этот дурманящий голову аромат. Сейчас. Она знала, что потом она проснётся, и это будет подобно погружению в ледяную воду с головой. Страшно, темно и холодно. Так же холодно, как жить без Максима, так же темно, потому что его свет угас, так же страшно, переживая каждое мгновение за его жизнь. Но сейчас это всё было неважно, она обняла его в ответ. Потом они пили чай и долго разговаривали обо всём. А потом Женя проснулась. Мокрая от слёз.

Так пролетел месяц в тщетных попытках продолжить главу «Архитектор» и в муках из-за письма брошенной матерью. Письмо совсем не получалось, оно давалось тяжелее всего — порванные и скомканные листы, слёзы и растекшиеся чернила. Уход от написания и побег в бытовые дела и никакого продвижения. Оставался всего месяц до назначенной даты, а у Жени было лишь два готовых письма из трёх. При попытке написать что-то в письме она то обвиняла мать во всех грехах, что звучало как обвинительный приговор, то писала что-то напоминавшее жалостливое оправдание, ни то ни другое не являлось правдой, и Женя это прекрасно понимала. Писать письмо человеку, так сильно ранившему и оставившему такие шрамы, было тяжелее всего.

В один из ещё одних мучительных дней, наполненных попытками выдавить из себя хоть строчку, Женя решила перечитать два письма матери, найденные в архиве бабушки и адресованные Жене. Начать решила с адресованного ей — было интересно, какие чувства оно вызовет спустя четырнадцать лет. Женя всегда носила это письмо с собой как напоминание о случившемся, но она чётко решила для себя, что и письмо матери, и счастливая фотография в конверте превратятся в пепел вместе с её письмами тогда, в ноябре.

Она достала письмо из заднего кармана сумки, в которой хранила ноутбук. Распечатала конверт и принялась перечитывать уже забытые строчки.

«Женя, моя маленькая девочка, в последние дни произошло слишком много всего, твой отец мёртв, наша квартира сгорела дотла, а я места себе не нахожу после осознания произошедшего. Я не могу больше здесь находиться, стены душат, они медленно убивают меня. Девочка моя, поверь, так будет лучше. Я не буду извиняться за содеянное, если когда-нибудь сможешь, ты сама простишь, я знаю. Света со мной, с ней всё будет хорошо, а тебе лучше остаться с бабушкой, я не хочу ломать ещё и твою жизнь, пожалуйста, живи дальше, живи так, будто ничего не было. Помни, жизнь продолжается.

С любовью, мама».

Женя медленно читала каждую строчку. Боль? Ненависть? Равнодушие? Что она чувствовала сейчас при виде этих строк? Она видела лишь голос сдавшейся, слабой женщины, не справившейся и сбежавшей, как жалкий трус. «Жизнь продолжается» — как бы странно эта фраза ни звучала сейчас, но именно её Женя сделала названием своей книги, ведь жизнь действительно продолжалась, в ней была бабушка, появилась Жанна, Максим. Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась со своими поворотами, со своими падениями и взлётами. Женя дочитала письмо и ощутила, что уже не чувствует того же, что тогда, — четырнадцать лет назад. Больше не было слёз, не было ненависти, не было боли. Не было ничего. Это письмо воспринималось лишь как факт капитуляции. Она сбежала, но в одном она была права — с бабушкой Жене действительно было лучше. Она не простила, но она поняла слабость женщины, потерявшей всё, что было ценным для нее.

После первого письма последовало второе, адресованное уже не Жене, а бабушке.

«Мама, я так сожалею о случившемся. Мы со Светой живём теперь в другой стране, и она постоянно спрашивает меня об отце и Жене, а я… а я ничего не могу ей сказать… Я была разбита, сломлена, опустошена в тот день, когда он умер. Врачи говорили, что после смерти матери он стал другим, что он уже не вернётся к прежнему себе, но я верила, я надеялась, какой же слабой я была. Какой же слабой я остаюсь. Я бросила Женю с единственным сильным человеком, таким же сильным, как она сама. Я забрала Свету, чтобы дать ей возможность прожить нормальное счастливое детство вне этих стен, которые хранили столько боли. Я была неправа, мама, но что-то менять уже слишком поздно. Надеюсь, с Женей всё в порядке и она проживает свою счастливую пору юности, прости меня, мама».

И снова лишь подтверждение слабости. Женя видела свою мать с другой стороны в этих письмах. Не ту, что с вазой бесстрашно пошла на отца, а ту, что со страхом сбежала в другую страну, не смирившись с потерей. Она поняла, что в письме стоит писать не обвинения, а правду — болезненную, режущую ножом по сердцу, но правду. Мать тоже была человеком со своими надеждами и своими слабостями, но это не значит, что Жене обязательно нужно простить, достаточно лишь понять и принять, как она это уже сделала сейчас. Она отложила письма в сторону и достала чистый лист бумаги и ручку и принялась писать, медленно, вдумываясь в каждое слово, адресованное той самой маленькой девочке, брошенной матерью.

«Девочка, брошенная матерью, однажды тебе сказали: «Жизнь продолжается», и поверь, это действительно так. Твоя мать не монстр, а не справившаяся с управлением собственной жизни женщина. Она была сломана, сломана так же, как и ты когда-то по её и не только её вине. Она потеряла всё, что у неё было, и решила выбрать самый простой путь — сбежать и прекратить борьбу с самой собой. Ты же выбрала сложный и тернистый путь — ты выбрала борьбу с собой, и поэтому ты сильнее. Поэтому твоя жизнь продолжается. У тебя есть бабушка. У тебя будет Жанна. У тебя будет книга. У тебя будет любовь, которая не сбежит. А у нее… у неё осталась только Света. И, наверное, чувство вины, которое она так и не смогла оставить, как я оставляю сейчас это письмо. Ты уже сильнее, чем она. — Твоя будущая я, которая так и не простила, но научилась нести это бремя, не сгибаясь».

Дописав письмо, Женя на мгновение задумалась о сестре: «Что она сказала Свете обо мне? Что её старшая сестра умерла? Или просто молчала, как молчала о своей болезни бабушка? Эти вопросы больше не требовали ответов. Они были частью той жизни, которая для матери — продолжалась где-то там, а для меня — закончилась здесь, у бабушкиного стола с конвертами». Она положила серый конверт рядом с розовым и бледно-жёлтым. Пачка была готова. Оставалось только дождаться дня, когда эти слова, адресованные самым страшным призракам прошлого, превратятся в дым и улетят в ноябрьское небо, освободив в её груди место для чего-то нового. Место, которое уже не болело, а просто… ждало.

← Назад Глава 13 из 18 Вперед →