Глава 14 Пустота

Три недели сжались в тугую, немую пружину. И вот она распрямилась. Седьмое ноября. Этот день настал. Женя проснулась с ощущением ледяного камня под рёбрами. Не страх — холодная, ясная решимость. Впервые за долгие годы она ждала свой день рождения. Не чуда. Она ждала возможности распрощаться навсегда со своим личным адом, возможности отпустить свой травмирующий опыт вместе с пеплом, забыв про него навсегда. В сумке лежали три конверта. Невесомые и нестерпимо тяжёлые. Гробы для старых ран… Жанна проснулась следом, будто почувствовав на расстоянии это волнение, повисшее в воздухе, это ожидание. Они собирались молча, не торопясь. Женя думала о своём, Жанна думала о ней. И так в молчании пролетели часы. Пора было выдвигаться в путь.

• Ты готова к этому дню? — немного обеспокоенно спросила Жанна у подруги перед выходом.
• Готова, как никогда. Я ждала этого восемь лет.

Они открыли дверь и отправились в путь навстречу аду, готовясь пройти через все его круги вновь, но уже вместе.

На улице стояла пасмурная погода. Пахло дождём и сыростью. Словно всё вокруг замерло в томительном ожидании свершения ритуала, как будто сама природа чувствовала напряжение и тревогу. Они шли также в тишине, молча смотря вперёд. Лишь Жанна изредка поворачивала голову в сторону Жени, словно желая что-то спросить, но не находила в себе сил для этого шага. В тишине дошли до автобуса, в тишине сели в него и поехали навстречу прошлому. За окном мелькали серые дворы, а перед глазами — обрывки другой жизни. Вспышка: розовый, плачущий комок на руках у матери. Вспышка: запах краски, её и мамины пальцы, размазывающие по стене бабочку. Вспышка: смех отца, склонившегося над шашечной доской, и горькие слёзы от очередного проигрыша. Женя смотрела сквозь пейзажи, её взгляд был устремлён в никуда, в одну точку, мысли полностью поглотили её внимание. Только сумка, давящая на плечо, напоминала о том, что её тело здесь. В этом автобусе.

Мысли же уносились далеко в прошлое. Болезненное прошлое. Автобус ехал, казалось, безумно медленно. Либо просто для Жени время застыло в ожидании момента, который логически завершит всю их поездку сюда. Деревья один за другим проносились в окне, для Жени же время тянулось, как опущенная пружина.

И вот остановка — «Тупиковая». Женя мельком заметила название на проржавевшей от времени табличке. Пора выходить. Удивительно, а она ведь даже не узнала родные пейзажи: маленький садик вокруг заброшенной ныне пятиэтажки превратился в пустырь, заросший сорняками. Многолетние берёзки, повидавшие жизнь, заросли грибами и увяли. Дорога, по которой уже, наверное, много лет не ездили машины, потрескалась от времени. Но ужаснее всего выглядел дом, сгоревший дотла. Лишь бетонные стены, одиноко стоящие посреди пепелища, напоминали о том, что когда-то здесь стояло здание. Женя и Жанна вышли из автобуса под странные взгляды бабушек и женщин, видимо совершенно не понимавших, что две молодые девушки забыли у заброшенного и забытого Богом и временем здания.

А они шли по потрескавшейся дороге, осматриваясь по сторонам, совершенно не обращая внимания на непонимающие и не одобряющие взгляды. У Жени внутри всё сжалось, сердце словно зажало где-то под рёбрами, а лёгким не хватало воздуха для вдоха и выдоха. Мурашки, похожие на огромных жуков, как тогда в детстве, поползли по всему телу, ноги словно стали ватными. Она остановилась, чтобы сделать глубокий вдох. Воздуха не хватало, как будто она нырнула под воду. Жанна, заметив остановку подруги, остановилась и повернулась лицом к Жене. Она посмотрела на неё и протянула руку, показывая этим жестом, что теперь Женя не одна и эти круги ада они пройдут вдвоём.

Женя повернулась к подруге и судорожно взяла протянутую руку, сжав её что есть мочи. Стало легче. Она сделала глубокий вдох и продолжила идти вперёд, крепко держа Жанну за руку, боясь отпустить. Они дошли.

Женя словно почувствовала в воздухе фантомный запах гари, пыли и сырого бетона. Пепелище во всей красе предстало перед ними. Тишина здесь была особой. Не мирной, а выдавленной, выжженной. Она не поглощала звуки, а подчёркивала каждый шорох: как шелестит пепел под ногой, как скрипит на ветру последний клочок кровли. Раньше здесь слышались крики, плач, звон посуды. Теперь слышалось лишь отсутствие этих звуков.

Тишина была глухотой после долгого взрыва. Она подошла к чёрной, обугленной стене и прикоснулась к ней. Стена была холодной до костей и шершавой. Ничего в этих обугленных остатках прошлого не напоминало дома, если можно было вообще назвать то место домом. Была лишь география того, где он когда-то стоял.

Глаза против воли искали их окно на третьем этаже. Окна не было. Был зияющий провал, за которым виднелась часть соседнего дома. Всё вокруг казалось чужим и ненастоящим. Они подошли к бетонной лестнице, чтобы подняться до третьего этажа. Каждая ступень напоминала о боли, похороненной в этих обломках, в этом пепле. И вот она — их квартирка. Вместо двери — пустой проём и обугленные балки. Они зашли внутрь: чугунная ванна, покрытая гарью и пылью, стояла в бывшей когда-то ванной. От комнаты Светы остались только железные балки кровати, от кухни лишь почерневшая плита и не догоревший до конца, лишь обугленный наполовину стол. От комнаты родителей не осталось ничего. В горле стоял ком, слёз не было. Было лишь осознание потерянного в этих обломках детства, осознание предательства матери. Где-то в этом пепле был похоронен заживо и её отец.

Она бродила по сгоревшим комнатам, надеясь найти хоть какой-нибудь клочок прошлого, но впустую. Квартира сгорела дотла, оставив лишь крохотные куски воспоминаний в виде плиты, ванной и остатков кровати.

Они остановились на кухне. Женя решила так: там, где всё началось, всё и должно закончиться. Она достала из сумки пачку писем и конверт с письмом матери и той самой злосчастной фотографией внутри. В груди всё сжалось. Этот момент наступил. Пора было прощаться. Женя достала спички и жестяную банку, взятую для ритуала. Всё произошло быстро.

Она взяла в руки первый конверт — девочке в шкафу. Подожгла спичку и медленно поднесла к краю бледно-жёлтого конверта. Тот мгновенно вспыхнул. Женя бросила конверт и спичку в жестяную банку.

Пламя начало нарастать и пожирать конверт кусок за куском. Женя смотрела на картину пустыми, остекленевшими глазами, слёзы не текли, но она чувствовала боль, ту самую, щемящую где-то в груди. Воздуха снова не хватало, хотелось зареветь, но слёзы упорно не хотели идти. Жар от пламени. Запах горящей спички и пепла. Всё смешалось.

И вот уже второй конверт в её руке — девочке, брошенной парнем. Снова спичка. Снова огонь. Бледно-розовый конверт медленно окрашивался в пепельно-чёрный цвет. Куски бумаги разлетались в разные стороны. Пламя стало ещё сильнее и яростнее.

Наконец, самое сложное письмо — покинутой матерью. Оно горело дольше всех. Медленно, сгорая часть за частью. После, без сожалений, в кипящий котёл было брошено и письмо матери вместе со счастливой фотографией. Белый конверт с письмом матери не горел, а тлел, нехотя, будто сама бумага отчаянно цеплялась за существование. И тогда Женя увидела, как из-под пепельной корки на секунду проступили синие чернила — та самая строчка «Жизнь продолжается». Они вспыхнули ярко-фиолетовым пламенем и исчезли навсегда. Фотография сгорела первой, свернувшись в чёрный пепельный бутон. Пламя бушевало, словно радуясь такой пище. Оно вздымалось вверх и опускалось вниз, дотла сжигая боль. А потом, насытившись, стало тихим и ровным. Оранжевый язычок лизал жесть банки, дотла сжигая последние угольки боли. И тут по щеке скатилась одинокая жгучая слеза, а за ней ещё одна, и ещё одна. Боль прошлого ушла, оставив огненные слёзы, прожигающие кожу. А письма всё горели, но Женя смотрела уже не на них, а куда-то вперёд, мимо окна. В новую счастливую жизнь, жизнь без страхов и теней прошлого. Она отпустила всё вместе с пеплом. В душе стало пусто.